Кира шла, глядя, как мелькают из-под юбки загорелые летние коленки, краем уха слушала Ленкину болтовню. И скучала по лету, раздумывая, скучать ли по тому, которое только что пролетело. Или уже начать ждать следующего.
— Ты чего смеешься? — обиделась Ленка, снова подхватывая сползающую папку.
— Я улыбаюсь. Лето — пролетело. Про-лете-ло. Понимаешь? Тогда зима — прозимит, а весна провеснит.
Ленка подумала и покачала головой.
— Про лето красиво. А остальное — какая-то вышла ерунда. Не гармонично. Прозимила. Провеснила. Осень-проосень.
— Осенью — осеняет, — осенило Киру, — вот! А про другие найдем еще.
— Придумаем? — согласилась Ленка, жмурясь на отблески солнца в окнах.
Кира помотала головой. Зачем придумывать, нужно поискать. Оно есть, только пока не попалось.
— Провесная весна, — басом спела Ленка, — вяленая, значит! Фу, фигня. Смотри, получается, как с картиной. Когда все на своих местах, то все поет, прям. А если не стыкуется, то режет глаз. Даже если все отдельно красивенько. У тебя со словами так же.
— В-общем, скорее бы лето. Прилетело, — подвела итог Кира, вспомнив, что прошедшее ничем особенным не порадовало, ну, море, ну, солнце, но не случилось прекрасного какого романа, и по Ленкиному выражению — «прынц» — не явился.
Протягивая в темноту руку, Кира коснулась света, того самого, от стекол тридцатилетней давности, и проведя пальцами, перелистала ночной воздух, как будто он нечто хайтековское, суперсовременно-компьютерное. До следующей нужной ей картинки, что случилась уже в октябре.
Вадим Михайлович взялся за девятый класс без всякой жалости и скидок. С самого начала прилипло к нему пацански уважительное прозвище Вадзя, к которому Ленка, обиженная вежливым невниманием и двойкой за упражнения на бревне, добавляла непочтительное — Кобадзя. Кира занималась средненько, но нормально, получала свои четверки и радовалась, что новый учитель не придирается под настроение, как любила делать Эллана.
А однажды в начале октября опоздала на урок, хотела совсем не пойти, сачкануть, пересидев за стадионом на лавочке, но по пути налетела на Вадзю, который внезапно вывернулся из-за густого боярышника, и улыбнулся, ей — Кире, сминая в пальцах окурок, блеснувший золотым колечком.
— Василевская, кажется? Беги скорее, я подойду через пять минут.
Обошел ее, и она внимательно посмотрела на широкую спину, прямой разворот плеч, короткие волосы, отливающие странным пепельно-золотистым цветом.
В раздевалке было пусто, только в углу сидела с книжкой худенькая Наташа Смиренко, поправляя намотанный на шею шарфик. Кивнула Кире и снова уткнулась в книгу, осторожно покашливая.
Кира быстро натянула спортивные трусы, скинула белую рубашку, надела футболку, потом стащила юбку. И, ставя ногу на лавочку, стала шнуровать полукеды. На согнутое колено легла тень, гася солнечный блик из высокого окна. Она оглянулась, не убирая рук от шнурков. Дверь в раздевалку, которую она на ходу закрыла, открылась сама, и там, за ней, не стоял, нет, во всяком случае, когда она подняла глаза, уже сделал шаг в сторону Вадзя, уходя в зал. Осталось только воспоминание о том, что — посмотрел. И она внезапно увидела себя со стороны. В коротких трусах, обтягивающих попу, с голой ногой, поставленной высоко на лавку, так что маленькая грудь почти легла на колено. С косой, упавшей вдоль бедра.
Краснея, Кира завязала шнурки. Оглянулась на тихую Наташу. Та ничего не увидела, и не могла сказать Кире, стоял ли он там, или просто шел и глянул мельком, не видя, на что смотрит. Но слова Наташи не были нужны. Женщина, спящая внутри девочки, уверенно кивнула. Смотрел. Мужским оценивающим взглядом. Но так быстро ушел, что не успела понять, понравилось ли ему то, что оценивал.
Идти в зал из-за этого стало неловко. Но нельзя не идти, он ее видел, и помнит фамилию. Поймет, что удрала именно Василевская.
Девочки играли в пионербол. Кира терпеть его не могла, из угла не добивала мячом до сетки, и пацаны обидно смеялись. Но куда деваться. Встала, приняла мяч. Бросила, неловко выворачивая кисть. Мяч запрыгал, гулко стукая.
— Ва-си-лев-ская! — заорала Олька, будто фамилия была ругательством.
А Вадзя вдруг оказался рядом. Взял ее руку сильными пальцами, повернул, щупая запястье.
— Думал, вывихнула. Вот тут у тебя слабина, и тут, — пальцы нажимали на сухожилия и мышцы, — дома поработай с руками. Брат есть?
— Что? — у Киры путались мысли от запаха его одеколона. И табака. Он курил, в кустах. Как мальчишка.