Его шелковые голубые носки внезапно становятся той чертой, которой я разделяю наши с Везувием миры. Ни один мужчина в моей жизни, с чьими носками я знакомилась хотя бы визуально, не выбрал бы подобную вещицу для ежедневного гардероба.
И ни один не вскидывал на меня глаза умные и требовательные, одновременно небрежно стягивая обувь и бесцеремонно занимая тушей всю поверхность, на которой восседает.
— Неа, — слегка приподнимаю я голову.
Молча он наблюдает за мной, продолжая разуваться.
— Очень вкусно, — делаю еще глоток.
— Север долины Рони, тот самый апелласьон Кот-Роти. Лакрица и опавшая листва. Я предпочитаю кедр и ежевику, — он кивает на свой бокал, оставленный на тумбе.
Он налил мне другое вино.
Налил нам разные… сорта.
— Да? — делаю еще глоток.
— Спелые темные ягоды. Самое мягкое сухое вино. Но ты слаще, да? — с раздраженной укоризной вопрошает Везувий.
Мне, наверное, послышалось.
О том, чтобы проконтролировать выражение на собственном лице, не может быть и речи.
Я оторопело смотрю на сидящего в шаге от меня мужчину.
— Йау, — соглашается он сам с собой на смеси каких-то языков. Его рот, с опущенными тяжестью мимики уголками, движется будто он пережевывает слова, не позволяя им вырваться наружу. — Слаще. Я знаю. Я ведь пробовал.
Не могу поверить, что я стою тут перед ним и молчу, как язык проглотила.
Неужто свет таким образом тут падает, что его широкоскулое лицо будто потемнело?
— Впрочем, разница между ними невелика, — будто бы продолжает он. — Это все один сорт винограда, это…
— … угу, да, виноград Шираз, — отмираю я.
Хочу еще пару мгновений себе выхватить, поэтому подношу бокал снова к губам. Но во мне словно операционная программа сломалась, только никаких предупреждающих окон не выплывало, и я не могу даже сущую ерунду сделать. Я вообще не знаю, что делать.
Он рассматривает меня всю, круто наклонив голову.
— Не налегай, Помпон, — хрипло указывает Везувий.
Когда он бросает быстрый взгляд в сторону своего бокала, мой шаг вперед, к софе, тянется вечностью.
Я протягиваю ему свой, и вместо того, чтобы полноценно взять бокал в руки, Везувий обхватывает мою ладонь и вливает себе в горло вино при помощи наших соединенных рук.
— Чего ручка дрожит? — вполголоса спрашивает, едва оторвавшись от хрусталя, и моя ладонь дергается…
…. а алые капли уже стекают по его подбородку.
Прямо по чернявому беспорядочному рисунку щетины, потому что от моей нервозности вино выплеснулось.
Он неверующе смеется, качнув головой, и не вытирает капли.
— Если тебе вдруг интересно, — набираю я воздух в легкие, — откуда Помпоны знают про супер пупер сорта винограда, то это потому что мы любим кроссворды.
— Очевидно, — буравит он меня нечитаемым взглядом. — Ага.
Он резко поднимается, опираясь на колени, и я должна сделать шаг назад, но единственное, что я делаю — это издаю невнятный звук.
— По поводу Франции и всего остального, — пытаюсь реабилитироваться и перебарываю нервный смешок. — Я понимаю, это такая наглость…
— Нет-нет, Помпон, о Франции никакого разговора ни этой ночью, ни когда-либо не будет. И я еще никогда не был столь категорически против спасения кого-то, как в случае с твоим драгоценным и заботливым дедушкой.
Он нетерпеливо расстегивает часы и отправляет их пренебрежительным жестом на стеклянный журнальный стол.
Осторожнее, хочу я сказать, иначе разобьешь.
И тогда стрелка остановится.
— Ты мне должна. Мой благородный жест ты не оценила, — от его ухмылки просто некуда деться. — Как ожидаемо. Отработаешь, как мы тогда договорились.
— Когда? — вырывается у меня, и на то, чтобы подавить идиотский панический смех, уходят все силы.
— В галерее, — внезапно расходится Везувий гневом и даже пальцем куда-то в сторону указывает. — Вперед, Помпон. Давай, шаг один, шаг два…
Он останавливается у дверей, за которыми виднеется кровать, и вытянутой рукой очерчивает направление для меня.
Я обхожу журнальный столик, действительно потратив на это два шага. Зачем-то надо идти дальше, остановиться просто невозможно.
В голове формируется пылкая речь о том, что я-то как раз выполнила все условия в галерее. Это Родин даже и не взглянул на меня. Я не обязана это делать снова.