И глядя на угрюмое, явно что-то просчитывающее, выражение на лице, я готова потребовать, чтобы он в точности повторил сказанное вчера в постели. Вот прямо сейчас. Слово в слово.
— Что это? Что это ты жуешь?
Я как раз переворачиваю во рту желтый леденец «Дутти-Фрутти». Но конфетка-то непростая: только с виду леденец, а внутри — карамелька. Какая наглость интересоваться содержимым моей ротовой полости.
— Сосульку жую, — ерничаю я, и он скрещивает руки на груди самым противным образом. — Сорвала с подоконника твоего номера.
— Парапет, а не подоконник.
— Подожди, сейчас запишу, — делаю вид, что достаю ручку. — Мы, бедные неучи, хватаемся за огрызки знаний, где только получится. И от кого попало.
Глядит Везувий на меня так длительно и пристально, что становится не по себе.
Положа руку на сердце, я иногда и впрямь думаю, что мне лучше помалкивать в его присутствии. Но наваждение длится не дольше трех секунд. Я же выслушиваю его речи постоянно?
— Дай сюда, — протягивает он ладонь.
— Куда сюда? — искренне недоумеваю я.
— Мне, — чеканит Везувий слово, будто булыжник мне в мозг закидывает.
— Я подарю тебе потом «Дутти-Фрутти», — киваю и собираюсь перевести тему на более животрепещущие вопросы.
— Сюда, — обманчиво мягко повторяет Родин, и от его тона мурашки забегают даже на все слизистые. — Мне. Сейчас, Надя.
Как-то на раздосадованный вдох меня не хватает.
Достаю леденец изо рта и опускаю в его великолепную, впечатляющую размером, ладонь. Прямо со своими слюнями отдаю конфетку.
— Хм, — издает он урчащие звуки. — Благодарю.
И отправляет мою конфету себе в рот.
Что это еще… за фокусы? Отжал у меня сладость прямо с языка, чуть из глотки не вырвал!
— Ты играешь в карты? — втягивает он шею в плечи, перед тем как выпрямиться.
— Конечно, — пытаюсь руки скрестить на груди, но не сразу… выходит.
— Отлично. Непревзойденно. Лучшая новость за последнюю тысячу лет.
— Правда? — растерянно спрашиваю.
— О да, Надя Метлицкая, — его тон обещает ухмылку, но лицо остается угрюмым, будто на скулы и виски невидимые стягивающие печатки наложили. — Мы с тобой сыграем. Если ты выиграешь, я… помогу тебе с планами во Франции. Если выиграю я…
— То что? — шепчу я.
— То, — он поводит шеей и скептически смеется, — то ты пойдешь домой и больше приходить не будешь. У меня, по доброте душевной, приготовлен утешительный приз для тебя.
Не вижу ничего смешного, внезапно хочу заорать. Ни-че-го!
— Какой?
Мое требование ему явно очень не нравится, и он ступает вперед, но потом останавливается и сводит пальцы прямо на губах, собирая в кулак.
— Обеспечу тебя приличным поцелуем, — вскидывает Везувий голову. — Тоже на память. Тебя приходится всему учить.
Ему реально не стоило этого говорить.
— Это такое же «на память», когда ты сбежал от меня в галерее? — вне себя от унижения срываюсь я.
Застывший, он смотрит на меня так напряженно, что я теряю ориентацию в пространстве… теряю причину моего нахождения здесь, в затемненном уголке, в стороне от залитого светом фойе помпезного отеля.
Причину моего нахождения в самом отеле.
Везувий не жалеет мой локоть, когда направляет наши тела к ресепшн-стойке.
— Зачем это нам туда?
— При свидетелях. Все будем делать при свидетелях. Достань колоду, нераспечатанную, — бросает он мерзким тоном Арсению. — Классическая или стад? — интересуется у меня, намеренно поглядывая сверху вниз. Даже его ресницы двигаются сурово.
— Что-что?
Классическая или стад? Это позы… в сексе?
— Игра в покер. Какая? — с нажимом продолжает он.
Невероятно сложно выбрать, когда не умеешь играть в покер.
— Я играю в дурака, — безапелляционно заявляю я, выдирая локоть из хватки. — И в подкидного тоже, да. И в классический. Обычный.
Ошеломленно он взирает на меня, но не из-за ответа, а, видимо, из-за того, что сам не заметил, как цепко держал меня все это время.
И что толку думать о таком? Ведь в галерее Везувий тоже многое проецировал своим поведением.
Со вздохом опускаю локоть на стойку, подпирая ладонью щеку. Я намерена выиграть, потому что другой вариант невозможен. Но обещание утешительного приза превратило мое сердце в монстра. Не знаю, как жить с этим чудовищем внутри. У меня трясутся поджилки, а в животе — холодно-горячее желе, и оно издает какой-то вой. Жуть.