Кровь отливает от моего лица так стремительно, что я, наверное, действительно бледнею.
Прошлой ночью он ни разу не поцеловал меня в губы. Я вспоминала об этом каждый час после того, как вышла из номера. Жалела, что не притянула его насильно к себе. И не жалела в некоторые часы. Пускай… Везувий сам меня поцелует.
А сейчас дело даже не в том, что он выставляет это утешительным призом.
Я перевожу взгляд с Везувия на мрамор, а внутренне отталкиваю шквальные волны страха.
Хотелось бы, чтобы он не читал растерянность и подавленность в моем взгляде так ясно.
Я не в состоянии скрыть реакцию, а его впивающийся взгляд вытягивает из меня все до последних крох эмоций.
— Понятно, — яростно шепчет он, прерываясь на ухмылку, но и та обрывается быстрым спазмом по всему лицу, — очевидно. Все ясно. Ты… А ты даже и не хочешь.
Да, я и «не хочу». Поэтому прибежала в отель, как последняя попрошайка.
— П-прямо тут? — если и порву пуховик ладонями, то пускай. — П-при всех?
— Конечно, нет, Надя, — шепчет Везувий, и выпрямляется так, что швы пиджака трещат достаточно громко для того, чтобы треск достиг моего слуха.
Или я просто слишком близко к нему стою.
— Мы могли бы… — прочищает он горло и вместо того, чтобы продолжить, поглощает мой взгляд.
Я отпускаю застежку куртки.
Мы погружены в безмолвие. Справа трезвонит телефон, гости переговариваются у другого конца стойки, и где-то брякает дверь. А мы все равно остаемся обездвиженными, молчащими и глядящими друг на друга.
— Там есть, — выдавливаю я и указываю пальцев вроде в сторону коридора, — переговорная. Типа того. Отдельная.
Он сжимает мою ладонь в своей, когда соединяет наши руки. Мой нос упирается в его плечо со стороны спины, когда он ведет нас к тому холлу. Нужно объяснить Везувию, какая конкретно часть коридора подразумевалась — ведь он почти что проходит мимо ретро-кабинки — но я бы не смогла разжать рот, даже если бы губы тянули плоскогубцами.
Неважно, что я переоценила размеры переговорной.
Мягким прикосновением в спину он подталкивает меня, чтобы я зашла внутрь первой.
Я разворачиваюсь кое-как, а Везувий ступает следом.
Слова, спонтанные и неожиданные, готовы сорваться с моих губ.
Я заметила тебя в галерее, как только туда зашла.
Родин задвигает за нами дверь бесшумно, так как он тянет створку предельно медленно.
Автоматически включившийся свет — тусклый, он сосредоточен лишь в левом углу, практически за массивным плечом.
Я хотела бы узнать тебя, чтобы понять… почему ты все-таки ушел тогда из подсобки?
Везувий обрушивается на мои губы до того, как я затопчу и спрячу все вопросы и признания. Я хотела бы засунуть их в такие захламленные глубины сознания, где сама не смогла бы отыскать их снова.
Он придавливает мое тело к стене, выхватывая у меня прикосновение за прикосновением. Мы сталкиваемся языками, но он что-то гундосит, и опаляет мой рот грубым, звериным захватом.
Пока я беспорядочно надавливаю пальцами на его шею, его твердые и горячие губы судорожно терзают мои.
Рывки и захваты становятся непредсказуемыми и суматошными с обеих сторон. Мое сердце изливается жадностью и тоской одновременно, словно оно и впрямь превратилось в несчастного и голодного монстра.
Собственные всхлипы мешают мне дышать, а Везувий чуть сдавливает мое горло, будто успокаивающе.
Я хочу узнать тебя.
И мне хочется кричать и сдирать с него кожу прямо ногтями, ведь и он каждым касанием словно срывает кожу с моего лица.
Всего лишь узнать тебя!
Глава 11 НАДЯ
Встроенная полка в переговорной впивается в поясницу, и я глупо перебираю ослабевшими ногами, задевая и его колени.
Везувий вырывает из моего горла хрип за хрипом.
Саднящими губами трусь об неровную линию его рта, а он втягивает ноздрями каждый мой вздох.
— Да, — гортанно вываливает Везувий, — да.
— Да, — откликаюсь я.
Осторожно тычусь пальцами в покрытые сукровицей ранки на подбородке. Хочу погладить пострадавшую кожу, а он качает головой беспрестанно.
А затем Везувий подхватывает меня, погружая нас в глубокий истошный поцелуй, и елозит руками по моим бедрам, грубо цепляя одежду.
Когда он врывается в меня, мы одновременно мычим друг другу в губы.
Один лишь раз он подбрасывает меня, и неугомонные засаживания становятся регулярными, беспрерывными.