Вместе с войсками, выведенными из других, мирных провинций, набралось пятнадцать легионов и столько же вспомогательных войск — конницы, легкой пехоты, огнеметных, баллистических и катапультных отрядов. Под началом Тиберия в общей сложности оказалось около полутораста тысяч человек. Впервые он командовал такой огромной военной силой. В конце года армия, собранная в единый кулак, вторглась в Паннонию и война началась.
Батон, поняв, что открытое столкновение с римской военной машиной сразу приведет к уничтожению его войска, избрал другую тактику, более эффективную. Разделив иллирийское ополчение на множество небольших отрядов, он велел им раствориться в родных горах и лесах для партизанской войны. По всей стране закипела работа: жители покидали свои села, угоняя скот и увозя припасы, устраивали в скрытых местах тайные склады, пастбища, оружейные мастерские и конные заводы. Казалось, что весь этот край, благодатный и довольно густонаселенный, за несколько дней опустел. На пути своего войска Тиберий встречал лишь разоренные самими жителями и покинутые села — в них оставались только самые немощные старики и больные, которым не под силу было уйти с остальными.
Таким образом, перед римлянами сразу встала проблема посерьезнее внезапных и дерзких набегов противника — проблема снабжения армии продовольствием. Надежды на то, что припасы можно будет добывать на месте, рухнули. А для того чтобы прокормить сто пятьдесят тысяч ртов, не страдающих отсутствием аппетита, требовалось столько, что никаких поставок из Рима не хватило бы. Тем более что хитроумный Батон одной из главных своих задач считал — преградить дорогу продовольственным обозам. Можно было, правда, доставлять припасы из Италии морем, но надвигалась зима, за нею — зимние штормы, делающие плавание опасным, почти невозможным.
То, что было ясно Тиберию, не составляло секрета и ни для кого из его солдат. В войске появились недовольные, говорившие, что Август-де послал их сюда на верную гибель. Каждый день Тиберий выслушивал доклады об ухудшающемся настроении солдат. Ни жратвы, ни хотя бы видимого противника, которого можно разбить и закончить войну — для многочисленных новобранцев это делало их службу совсем не такой, как они ожидали.
Тиберию, чтобы поддерживать дисциплину, приходилось прибегать к жестоким мерам. Он приказал урезать паек всем, начиная с себя — и солдаты могли видеть, что главнокомандующий питается так же скудно, как и они. Самых недовольных, заподозренных в подстрекательстве к бунту, Тиберий казнил — это солдаты тоже видели. Он создал продовольственные команды из надежных и хорошо вооруженных воинов — они занимались поисками вражеских тайников и сопровождали обозы из Рима. Строгость в армии царила неимоверная — Тиберий пообещал, что за малейший проступок любой будет жестоко наказан. Вскоре он на примере показал солдатам, что выполнит обещанное: один из легатов, видимо, больше других страдавший от голода, послал своих солдат, никому не доложив, поохотиться на оленей в окрестных лесах. Уличив легата в этом преступлении, Тиберий покарал его бесчестием: перед построившимся легионом он разжаловал оплошавшего в солдаты и подверг его всеобщему осмеянию. Несчастный бывший легат недолго носил солдатскую одежду. Не выдержав позора и насмешек, он покончил с собой, вонзив себе в горло простой солдатский меч. Тело его было выставлено на всеобщее обозрение.
Понемногу порядок в армии был налажен. Ведь простому бойцу легче переносить лишения, когда он видит, что начальство тоже их терпит. А стоило поглядеть на Тиберия — и у многих возникало чувство, что он страдает больше всех. На главнокомандующего было страшно смотреть — он высох, как палка, ходил, едва ли не пошатываясь от слабости, и вдобавок у него разыгрался фурункулез: все лицо было покрыто пластырем, а нарывы на теле доставляли Тиберию видимую боль, заставляющую его страдальчески морщиться при каждом резком движении.