Тем не менее он не отсиживался у себя в шатре и во время марш-бросков по горам не пользовался услугами носильщиков. И в бою, окруженный, правда, своими гвардейцами-батавами, сражался наравне со всеми.
Еще никогда Тиберию на войне не приходилось так тяжело. И все же здесь ему было гораздо легче, чем, например, в изгнании на Родосе или под материнским взором Ливии.
21Германик, которому уже исполнился двадцать один год, тоже собирался на войну. Он получил первую в своей жизни крупную должность — войскового трибуна и направился в помощники Тиберию. Сердце Германика было переполнено радостью по этому поводу: уже давно он просил у Августа какого-нибудь важного поручения, но император не отпускал его из Рима, потому что Германик мог ему пригодиться для подавления беспорядков. Народ любил Германика, и одно его появление перед возмущенной толпой могло подействовать на нее успокаивающе.
Теперь за порядок в Риме можно было не беспокоиться: вся Италия находилась словно на военном положении, а римлянин не станет бунтовать против отечества, когда оно в опасности. Это все равно, что раскачивать лодку, в которой плывешь по бурному морю. И Германик смог уговорить Августа отпустить его и дать возможность показать себя в настоящем деле.
Год был на исходе, когда сенат утвердил назначение Германика, и тому оставалось лишь принести богам полагающиеся жертвы и попрощаться с близкими. Обоз с продовольствием и большой отряд сопровождения были давно готовы.
По случаю отбытия Германика Август устроил во дворце прием, сопровождающийся скромным (трудные времена) пиром. Это было, так сказать, официальное прощание, на котором произносилось много торжественных речей, но мало было грусти. В оставшиеся несколько дней Германик в своем доме принимал тех, кто был искренне рад его повышению и опечален предстоящей разлукой. Самым же тяжелым для Германика было расставание с Агриппиной, только что родившей ему второго сына и, конечно, с обоими сыновьями — Друзом и новорожденным младенцем Нероном. Агриппина мужественно держалась при гостях и давала волю своему горю только ночью, когда Германик спал и не мог видеть ее слез.
Вскоре после церемонии официального прощания Германика навестил Агриппа Постум. На приеме во дворце его не было (Ливия объяснила, что он болен), и Германик обрадовался, увидев шурина в добром здравии. Этот визит означал, что Постум не сердится на Германика за то, что обойден им по всем статьям. Основание для обиды у Постума было: ведь оба его покойных брата в его годы получали высокие воинские должности, а он все так и оставался никем — юношей без определенных занятий. Ему, прямому внуку Августа, это виделось оскорблением, и к карьере Германика Постум мог с полным правом относиться с неприязнью. Но он был не таков, Агриппа Постум, друг своих друзей и сын благородного отца! Он любил Германика и не собирался перекладывать на него вину за свое унизительное положение.
Он пришел в гости к Германику один, без сопровождения — как простой горожанин приходит к соседу. Других гостей в это время не было, и Постум с порога заметил, что выбрал для визита самый удачный момент. Они с Германиком обнялись.
— Почему — самый удачный? — спросил Германик. — В моем доме, кажется, не бывает плохих людей. По крайней мере, таких, чье присутствие было бы тебе неприятно.
— Это так, — смущенно улыбнулся Постум. — Но я не это имел в виду, Германик. По нынешним временам как раз я-то и есть самый неприятный гость. Общение со мной скоро будет приравнено к государственной измене.
И, справившись со смущением, он весело и свободно, как и всегда, расхохотался.
— Мы как раз собирались немного подкрепиться, — сказал Германик, не придавая значения последним словам Постума, — Ведь до ужина еще далеко. И, кроме того, мне, похоже, надо наедаться впрок — у отца в лагере строгая диета.
— Ты даже за глаза называешь Тиберия отцом? — удивился Постум, — Вот уж не думал.
— Но ведь он мне отец.
— Ха! Такой же папаша, как и Август — ему самому, — язвительно произнес Постум. — Прошу тебя, милый Германик, не называй его отцом хотя бы при мне.
— Хорошо, не буду, раз это тебе не нравится, ворчун! — сказал Германик и поднял ладонь, словно клянясь в шутку. С этими словами он приобнял шурина и повел его в триклиний, где под руководством Агриппины две пожилые рабыни уже накрывали стол и расставляли блюда с закусками. По обычаю отлив из чаш немного вина в жертвенный сосуд перед домашним алтарем, Германик и Постум возлегли друг напротив друга. Агриппина, оставив хозяйственные хлопоты, расположилась возле мужа.