Постум посмотрел на свою руку и сжал кулак, словно что-то желая раздавить. На руке сразу вздулись каменные мышцы.
— Но она не дура. Она сразу поняла, что Я готов придушить ее. Знаешь, Германик, что она сказала на это? Вот ее слова: если, мой милый, ты притронешься ко мне хоть пальцем, то сегодня же твоя мать Юлия будет разрезана на кусочки. И я ей поверил, потому что она очень убедительно сказала. Знаешь, Германик, — я так испугался за мать, что даже отскочил от Ливии подальше!
Постум разжал кулак и потер рукой лицо.
— Сейчас я думаю, что проявил непростительное малодушие, — медленно произнес он. — Стереть с лица земли эту гадину — за такое не жаль отдать и свою жизнь, и жизнь своих близких. Но мне стало очень жалко маму! — Он посмотрел на Германика глазами, полными слез.
Германик не в силах был вымолвить ни слова. Он только нервно мял край скатерти, не обращая внимания на то, что вино из наполненной чаши проливается на стол. Он вдруг вспомнил, какой ласковой и доброй была когда-то с ним Юлия. Она вообще была очень доброй и хорошей.
— О Германик! — простонал Постум, — Как бы я хотел сейчас отправиться с тобой хоть простым солдатом! Ты счастливый! Впрочем, я недолго прожил бы там. Смерть на войне выглядит вполне естественно.
Постум махнул рукой. Затем, будто вспомнив что-то более важное, чем своя судьба, сказал:
— Ты оставляешь Агриппину здесь. Ради всех богов, Германик, внуши ей, чтобы она держалась подальше от Ливии! И все время смотрела за твоими детьми. Лучше всего тебе было бы забрать их с собой…
— Там очень трудно. Голод, холод — они не выдержат, — сдавленным голосом произнес Германик. Он вдруг испугался.
— Да, конечно. Конечно. — Постум покачал головой удрученно. — Беда в том, что моя сестра — как и ты, впрочем, — слишком прямодушна и доверчива. Вы не сумеете разглядеть опасность, даже если она будет совсем рядом. Хотя, может быть, ваша доверчивость будет залогом того, что Ливия вас не тронет. Вы ей не опасны. А вот я — опасен, поэтому меня и убирают. Я Не стану сопротивляться этому, Германик. И буду жить на острове в ожидании лучших времен — наступят же они когда-нибудь! А единственный человек, который сможет меня оттуда вытащить, — это ты, Германик. Я буду вести себя тихо, а ты постарайся разобраться во всем. Если захочешь иметь доказательства тому, что я тебе сегодня рассказал, то запомни на всякий случай: у меня есть доверенный раб, зовут его Клемент — он все знает. Обратись к нему, и он тебе поможет во всем разобраться. Но сделай это в тайне от всех — особенно от жены.
— Через два дня я уеду, — сказал Германик. — И неизвестно, сколько продлится война.
— Я подожду. Кстати, должен тебя предупредить насчет Тиберия. Это очень важно по двум причинам. Первая — он полностью подчинен Ливии, подчинен настолько, что докладывает ей обо всем, что видит и слышит. Если ты случайно проговоришься ему о нашем разговоре, то погибнешь сам, погубишь Агриппину и детей. Обо мне и говорить нечего. А вторая причина — Тиберий станет императором после Августа. Так хочет Ливия, и так будет. Постарайся не сделаться его врагом. И прошу тебя, запомни: как только Тиберий примет власть, самое первое, что он сделает, — это убьет меня. Если до этого ты не вытащишь меня с острова.
Постум поднялся, и вслед за ним со своего ложа поднялся Германик. Пришла пора прощаться.
— Я еще успею поговорить с Августом, — пробормотал Германик, — он все поймет и помилует тебя. Я попрошу его разрешить тебе поехать со мной.
— Ни в коем случае! Ливия не допустит, чтобы этот разговор состоялся без нее. Ни в чем ты Августа не убедишь, а на себя навлечешь ее гнев! Нет, Германик. Ты вернешься с войны победителем, народным героем, которого она не посмеет тронуть. Вот тогда поговори с Клементом, а потом уж иди к Августу. Обещай мне.
— Обещаю, — твердо произнес Германик.
— Я верю. Ну а теперь — прощай, брат! — сказал Постум, и на глазах его опять показались слезы, — Желаю тебе победы. Никто тебе так не желает победы, как я. Прощай. Мне нужно уходить. Поцелуй Агриппину — с ней мы тоже долго не увидимся.
Они обнялись. Потом Германик проводил Постума, как тот попросил, в сад. Постум хотел уйти незамеченным. Он еще раз обнял Германика и через несколько секунд пропал за деревьями. Германик вернулся в дом.
Он испытывал странное чувство: и верил, и не верил в то, что рассказал ему Постум. Но была во всем этом какая-то неумолимая логика. Почему в самом деле уничтожается весь род Марка Агриппы? Что за странная избирательность у смерти? Во всяком случае, это следует тщательно обдумать. Он, Германик, всегда будет на стороне правды, и только это поможет ему выполнять долг перед отечеством. А правда всегда победит ложь, в какие бы одежды та ни рядилась.