Все три легиона, хоть и были неимоверно растянуты, вошли в лес целиком, со всеми своими обозами. Вар находился где-то посередине своего войска и уже хотел было, учитывая опасность положения, посоветоваться с легатами и сделать остановку передовой когорты, чтобы собрать армию в единый кулак — но совещание вдруг пришлось отложить, и, как оказалось, навсегда.
Весь угрюмый Тевтобургский лес словно взорвался тысячеголосым ревом — германские полчища, неизвестно откуда взявшиеся, набросились на римлян со всех сторон. День уже клонился к вечеру, под сводами гигантских сосен было сумрачно — и противника нельзя было даже как следует рассмотреть: его присутствие выдавали лишь оглушительный победный вопль и летящие отовсюду копья и стрелы, которые, как ни прикрывайся от них щитами, все равно находили добычу и впивались в нее.
Бой шел до ночи. Вернее, это можно было бы назвать избиением, потому что римляне не нападали, а только защищались. Когда совсем стемнело, германцы удалились так же внезапно, как и появились пару часов назад. Вар запретил жечь костры, чтобы у врагов не возникло соблазна пострелять еще немного по освещенным мишенях. В кромешной темноте он пробирался от одной когорты до другой — надо было взбодрить солдат, прояснить обстановку, узнать о количестве потерь и придумать все же какой-нибудь выход из положения.
Уже много после, когда имя Тевтобургского леса стало нарицательным, выяснилось, в чем была главная ошибка Вара. Будь на его месте более опытный и менее самонадеянный полководец, он тут же, не дожидаясь рассвета, приказал бы войску отходить назад, бросив и обозы и технику. Даже раненых, которых в темноте нести на носилках было бы затруднительно, он приказал бы бросить, может быть из милосердия добив их и тем избавив от дальнейших мучений, ибо основная задача на тот момент была — спасение армии, тех, кто остался в живых и может сражаться, мстя за погибших. К слову сказать, Тиберий так бы и поступил, а еще вернее — он никогда бы и не оказался в таком положении, войдя без разведки растянутым войском в труднопроходимый лес. Но легионами командовал не кто-нибудь, а Квинтилий Вар, презиравший германцев и не допускавший мысли о возможности поражения римского оружия. За всю ночь он не придумал ничего лучше, как дожидаться рассвета и при свете дня продвигаться вперед, отражая вражеские наскоки.
А к утру неожиданно пошел сильный дождь, просто ливень. Он не оставил на людях ни единой сухой нитки, сделал намокшие щиты неподъемно тяжелыми, а тетивы луков — дряблыми и без того вязкую землю превратил в непроходимую грязную топь. Командиры передовых когорт, пробравшиеся с докладом к главнокомандующему (кое-где им пришлось переплывать разлившиеся ручьи), сообщали, что впереди по всему лесу устроены завалы из бревен, и разобрать эти завалы не представляется возможным без больших людских потерь, так как они охраняются подвижными германскими отрядами пращников и копьеметателей. Но Вар ничего не хотел слушать и, взбешенный, приказал начинать движение вперед, чего бы это ни стоило.
По всей длине растянутого римского войска понеслись звуки команд — центурионы поднимали своих солдат, заставляя их выталкивать из грязи телеги с провиантом и техникой, помогая бессильно бьющимся в упряжи лошадям. И тут же голоса центурионов перекрыл германский рев — в промокшем насквозь лесу он звучал еще более грозно и тяжеловесно. Полки Арминия и Сегимера, снова возникнув как бы ниоткуда, накатились на измазанных в грязи, измотанных за ночь римлян.
Не стремясь слишком сближаться с противником, германцы забрасывали его своими короткими копьями, метать которые они были большие искусники, — так торжествующие ловцы добивают зверя, попавшегося в заранее заготовленную западню.
К середине дня от трех легионов осталось немного. Но и эти немногие так и не получили от главнокомандующего приказа отступать. Вар, осознавший, что разбит и уничтожен, и, главное, разбит из-за собственной безумной гордости, решил оставить армию, покончив с собой. Немногие очевидцы этого рассказывали, что он вынул меч из ножен, но долго не мог решиться — начал вдруг оглядываться по сторонам, словно ожидая, что откуда-то придет спасение, — ведь оно всегда приходило. Несколько раз подносил меч к горлу, но опускал. И только когда по его просьбе на него накинули сверху плащ, он все-таки перерезал себе горло.