Германик в то время находился в Паннонии за вполне мирным занятием — он восстанавливал разрушенные военные городки, назначал судейских чиновников, следил за сбором налогов, то есть утверждал мирный порядок жизни в покоренной провинции, фактически выполняя роль наместника. Это занятие ему было не очень по душе — потеря зарейнских земель, завоеванных его отцом Друзом, и захваченные германцами боевые орлы — все это жгло отважную душу Германика незатухающим чувством позора. Германик то и дело обращался к Августу, прося назначить в Паннонию кого-нибудь другого, а ему позволить присоединиться к Тиберию, — возможно, вдвоем они сумеют должным образом повысить боевой дух солдат, расправятся с мятежниками и вернут знамена. Тиберий знал об этих просьбах пасынка, и они тревожили его. Появись здесь, на Рейне, пылающий жаждой мщения Германик — и от активных боевых действий не отвертеться, чтобы не выглядеть трусом. А более или менее спокойная жизнь на германской границе Тиберия вполне устраивала и сейчас, и на будущее, сколь угодно долгое: ему до смерти надоело воевать. Он надеялся, что надобность в немедленной войне понемногу отпадет, и уже можно будет не подвергать свою жизнь опасностям. Чем дряхлее становился Август, тем больше Тиберию хотелось остаться в живых к тому моменту, когда император умрет.
Август, однако, не отказывался от мысли вернуть орлов. Он уступил просьбам Германика и отозвал его из Паннонии, чтобы тот мог присоединиться к войскам на Рейне. Августу хотелось, чтобы деятельный Германик расшевелил Тиберия. Так оно и вышло. Тиберий сразу потерял возможность свое топтание на месте оправдывать неумением солдат воевать: войско встретило приезд Германика с восторгом, словно один вид молодого красавца полководца (как две капли воды похожего на прославленного отца) заставил римских воинов вспомнить о том, что они непобедимы. Тиберию пришлось, скрипя зубами от злости, обсуждать с Германиком (в присутствии легатов) планы молниеносных и сокрушительных ударов по врагу. И, соглашаясь с этими планами, время от времени выдвигаться за Рейн в поисках противника, которого надо было разбивать.
Противник же не очень стремился к большому сражению, применяя проверенную тактику внезапных нападений из засад, ловушек, поджогов и прочих мелких пакостей, вроде заваливания камнями и грязью источников с питьевой водой, захвата возов с продовольствием и тому подобного. За Рейном — до Северного моря и Моря Свенов — лежали необъятные земли, и покорить их лишь с помощью нескольких легионов да воинских талантов Германика и думать было нечего. Для этой войны еще не пришло время, и Тиберий, например, вполне ясно понимал, что вся возня с походами во вражеский тыл — всего лишь способ удовлетворения римского самолюбия, нечто вроде размахивания мечом после того, как сражение уже закончено.
И Рим, как ни странно, был очень доволен этой бессмысленной войной, хотя она и требовала больших расходов. Сенат расточал Тиберию и Германику комплименты, им присуждались (заочно) почести и награды. Август, словно под конец жизни оценив по достоинству труды и заслуги Тиберия, всячески старался умаслить его, засыпая любезными посланиями: «Когда я читаю и слышу о том, как ты исхудал от бесконечных трудов, — писал Август, — то разрази меня бог, если я не содрогаюсь за тебя всем телом! Умоляю, береги себя: если мы с твоей матерью услышим, что ты болен, это убьет нас, и все могущество римского народа будет под угрозой. Здоров я или нет — велика важность, если ты не будешь здоров! Молю богов, чтобы они сберегли тебя для нас и послали тебе здоровье и ныне и всегда, если им не вконец ненавистен римский народ».
«Приходится ли мне раздумывать над чем-нибудь важным, — писал Август Тиберию в другом письме, — приходится ли на что-нибудь сердиться, клянусь, я тоскую о моем милом Тиберии, вспоминая славные строки Гомера: