Если сопутник мой он, из огня мы горящего оба С ним возвратимся: так в нем обилен на вымыслы разум». «Я могу только похвалить твои действия в летнем походе, милый Тиберий: я отлично понимаю, что среди стольких трудностей и при такой беспечности солдат невозможно действовать разумнее, чем ты действовал. Все, кто был с тобой, подтверждают, что о тебе можно сказать словами стиха: Тот, кто нам один неусыпностью выправил дело». Тиберию оставалось лишь дивиться тому, что Август, обращаясь к нему, прибегает к помощи стихов. Пожалуй, на главный вопрос, мучивший Тиберия много лет, следовало ответить положительно: да, Август наконец привык к мысли о том, что императорская власть после его смерти перейдет к Тиберию. Старик, чувствующий приближение конца, старается убедить самого себя (и общественное мнение, конечно), что Тиберий — законный и достойнейший наследник. Все эти письма, разумеется, становились широко известны в Риме — Ливия прилагала достаточно стараний, чтобы они были размножены и распространены.
Итак, приближался главный момент в судьбе — письма матери содержали недвусмысленные намеки на этот счет. Август в сенате уже заявлял, что хочет представить сенат Тиберию, а не наоборот Тиберия сенату, это значило, что передача наследства не за горами, и ни для кого не должно быть секретом имя следующего императора.
Вместе с тем, писала Ливия, она сильно встревожена чудачествами мужа, не такими уж безобидными, как можно было от него ожидать. Август ни с того ни с сего озаботился положением сосланного на остров Планазию Агриппы Постума, часто заводит о нем разговоры, поругивает себя за то, что был несправедлив к родному внуку (а что есть наши внуки, как не продолжение нас самих?) и, возможно, поверил наговорам на несчастного юношу. Август говорил, что, как ни силится, не может вспомнить за Агриппой Постумом какой-то определенной вины или тяжелого проступка, за который его следовало бы сослать. И, что самое любопытное, — когда Ливия пытается напомнить мужу, как необуздан и жесток был Постум, каких бед он мог натворить, если бы вздумал удовлетворять свое честолюбие с помощью толпы своих приспешников — таких же беспринципных негодяев, как и он сам, — Август уходит от разговора, желая остаться при своем мнении.
То, что Август вдруг заинтересовался Агриппой Постумом, не очень огорчило Тиберия. Еще не было случая, чтобы Август вернул кого-то из ссылки, — причиной тому была странная особенность его характера, заставлявшая императора испытывать муки совести, видя рядом с собой человека, которого он заставил безвинно страдать. Как будто и не существовало такого понятия, как государственная необходимость! Ведь сумел же Август полюбить даже Тиберия, когда это стало нужно отечеству.
Через год, не продвинувшись за Рейн, но изрядно потрепав Арминия частыми вылазками, Тиберий был вызван в Рим для оказания ему высшей воинской почести — большого триумфа. К тому времени горечь от поражения легионов Вара несколько притупилась, вяло текущая война не приносила гражданам сильных ощущений — и Риму требовался праздник, требовалось значительное событие, которое должно было напомнить римлянам, что они не зря гордятся званием граждан великого государства. Оставив Германика командовать всеми войсками (тот был искренне рад и заслуженной награде своего названого отца, и тому, что впервые получает такое большое войско в единоличное управление), Тиберий поехал в столицу.
Это был его второй большой триумф — на этот раз за Паннонию. И можно было смело сказать, что приветствовать Тиберия вышли все жители Рима — все без исключения. Марсово поле, где Тиберий приносил жертвы, окружила такая огромная толпа, что шум, издаваемый ею, заглушал голоса жрецов, и им приходилось едва ли не кричать, чтобы расслышать друг друга. На разукрашенной золотом колеснице, в консульской пурпурной тоге и лавровом венке Тиберий въехал в Рим. Следом за ним шло несколько когорт, составленных из ветеранов паннонской кампании, за ними везли трофеи, вели захваченных в плен паннонских военачальников и вождей, во главе с самим Батоном. Вдоль всего шествия триумфальной колонны Тиберия также стояли тысячи людей, приветствовавших своего героя. Поднявшись на Капитолийский холм, Тиберий встал по правую руку от Августа и отсюда произнес перед народом краткую, но энергичную речь — он умел говорить речи, когда это было нужно.
Показав императору и народу плененного им Батона, Тиберий затем даровал ему свободу, наградил щедро и поселил в окрестностях Равенны — там, под надежной охраной, паннонскому вождю предстояло доживать свои дни, не зная ни в чем недостатка, кроме свободы. Такова была благодарность Тиберия за то, что Батон выпустил его из западни.