Триумф был отмечен общим обедом для всего народа — на тысячу столов. Тиберий, обычно бережливый, не ограничивал себя в расходовании средств: Ливия посоветовала ему не скупиться, чтобы праздник надолго запомнился. Впрочем, своих денег Тиберий тратил немного — и Август и Ливия открыли для него свои сундуки. Кроме общего обеда, на котором весь Рим наелся до отвала, каждому гражданину было выплачено по триста сестерциев.
В честь своих военных подвигов, а также в память Друза Старшего Тиберий (уже на свои средства — на это ушла полагающаяся ему часть паннонской добычи) воздвиг храм Кастора и Поллукса[54] на месте старого здания, пять лет назад им же построенного. Раньше это было весьма скромное сооружение, новый же храм блистал полированным мрамором и был украшен всеми образцами захваченного вражеского оружия. Внутри были установлены две бронзовые статуи — Друза Старшего и самого Тиберия, символизировавшие их братскую неразлучность, не менее крепкую, чем у Кастора и Поллукса.
Все это время Тиберий находился в столице, как ни странно не занимая никакой должности. Официально он числился главнокомандующим стоящих на Рейне войск, поэтому сенат не счел возможным отягощать его дополнительными обязанностями — но, возможно, не только поэтому. Ощущение надвигающейся смены событий царило повсюду, и сенаторы, как наиболее информированная часть общества, имели основание чувствовать близость перемен куда острее, чем обычные граждане, питавшиеся в основном слухами и домыслами. Все видели, как постарел Август, и все видели, как возвышен Тиберий.
Однако даже у приближенных императора, которые не раз слышали собственными ушами, что Август собирается передать свою власть именно Тиберию, возникало на этот счет много всяческих сомнений. Невозможно было ошибиться — Август Тиберия не любил, и никакие эдикты и ласковые письма не могли этого скрыть. Много раз было замечено, что веселость Августа как рукой снимает, стоит к нему подойти угрюмому пасынку, — вечно сутулившемуся, со сцепленными за спиной пальцами, и пробубнить приветственную фразу. При его приближении Август обычно прерывал все легкомысленные разговоры с друзьями, которые он так любил — забавные рассуждения о разных глупостях, вроде преимуществ устрицы над дроздом, в гастрономическом смысле, конечно. Неоднократно замечалось, как император, поговорив о чем-нибудь с Тиберием и отпустив его, не в силах удержаться, пускает ему вслед какое-нибудь очень нелестное слово. Да что там косвенные признаки — Август и открыто говорил, что не доверяет жестокому нраву Тиберия и боится за Рим, который должен попасть вскоре в эти медленно жующие челюсти. Но другого преемника у Августа не было.
Тиберий жил в Риме, не возвращаясь к войскам. На Германика можно было положиться — он с блеском вошел в роль командующего, надолго обосновался в лагере, взяв туда с собой Агриппину с детьми (там она и родила Германику следующего сына, которого назвали Гай). В отношениях с солдатами и офицерами Германик старался подражать своему отцу Друзу. Впрочем, это не стоило Германику труда, потому что он был незлобив и прямодушен, не любил мучить солдат муштрой и видел в них не просто воинов, а соратников. В войске его любили. Несмотря на скудное жалованье, до сих пор не повышаемое Августом, и прочие недостатки воинской службы, в лагере Германика не было замечено ни одного случая неповиновения или недовольства.
Вскоре, правда, по настоянию Августа Германик был назначен консулом и отозван в Рим, а Тиберию опять пришлось ехать к Рейну. В столице консульство Германика обсуждали со всех сторон, высказывая порой самые смелые надежды. С одной стороны, молодой и популярный в народе полководец был вполне достоин такой награды, хотя бы в виде компенсации за недоданные ему почести, а он ведь храбро сражался и в Паннонии, и в Германии. Но с другой стороны — не было ли это попыткой Августа поднять статус Германика до такого высокого уровня, чтобы он смог быть Тиберию соперником? Маловероятно, что Германик стал бы бороться со своим названым отцом за престол — он свято чтил право старшего да к тому же был доволен военной карьерой. Служить отечеству на поле битвы — вот было главной целью Германика. Но кое-кто в Риме начал поговаривать, что Тиберию не видать императорского трона как своих ушей, если сенат (да и народ, и особенно армия) обратит свое внимание на его пасынка, не уступающего Тиберию ни в одном из достоинств и к тому же полностью лишенного недостатков своего названого отца.