Он отошел, а спутник его — видно было, что это мужчина невысокого роста, — немного помедлив, откинул с лица покрывало. Постум не удержался и вскрикнул, почувствовав, что ноги не держат его и он вот-вот сядет на песок. Перед ним стоял император Август, по лицу которого катились слезы.
— Сын мой! Мой несчастный сын! — сдавленным голосом выговорил Август и раскрыл навстречу Постуму объятия. Агриппа шагнул к нему, и они — дед и внук — обнялись. Фабий, не сумевший себя заставить отвернуться, глядел на эту сцену. Ему вдруг стало ясно видно, как постарел и высох император — он просто утонул в объятиях могучего Постума. И то, с какой осторожностью внук обнимал хрупкие плечи деда, и то, как тряслись эти плечи в безудержном детском рыдании, навело Фабия на мысль о неизбежной и скорой смерти Августа. И Фабий Максим больше ничего не смог увидеть, потому что заплакал сам.
— Прости меня, милый Постум, прости меня, — говорил тем временем Август, заглядывая внуку в глаза. — Я все теперь знаю. О, как я виноват перед тобой!
— Ты просишь у меня прощения? — воскликнул Постум, — Не говори так, цезарь! Как я могу сердиться на тебя, прощать или не прощать? Ты для меня — самый лучший, самый справедливый из всех людей на свете!
И он, встав на колени, поцеловал руку императора. Август, все еще не в силах справиться с рыданиями, другой дрожащей рукой гладил Постума по голове.
Им понадобилось еще несколько минут, чтобы успокоиться.
— Присядем где-нибудь, мой милый, — предложил наконец Август, — Нам надо поговорить, и разговор этот будет долгим, как я догадываюсь. Не веди меня к себе, поговорим здесь, чтобы нас никто не подслушал.
Они присели на прибрежных камнях, еще теплых от дневного солнца, которое уже начало садиться.
— Сразу скажу тебе, что мою ошибку мне помог осознать Германик, — сказал Август, — Он на многое открыл мне глаза и над многим заставил задуматься. По его совету я даже виделся и разговаривал с твоим вольноотпущенником.
— Ты говорил с Клементом, цезарь? — удивился Постум. — Ну тогда ты действительно знаешь все. А теперь — даже больше, чем мне удалось в свое время узнать.
— Увы, мой милый, — горестно произнес Август. — Всю жизнь я был слепым щенком, которого на веревочке вели туда, куда нужно его хозяевам. Ты не представляешь себе, как это страшно и обидно — в конце жизни выяснить, что ты жалкий старикашка, напрасно возомнивший себя мудрым правителем. Я напрасно прожил жизнь, милый Постум. Бедный Марцелл! Бедный Марк! Все могло бы быть по-другому!
— Что ты, цезарь! — воскликнул Постум. — Это неправда! Ты — величайший из всех правителей, каких знал Рим! Твоя жизнь достойна того, чтобы ей поклоняться, а тебя самого впереди, несомненно, ждет божественное перевоплощение!
— Ты так думаешь, милый? — спросил Август, и видно было, что он очень доволен. Отчасти тем, что внук не сердится на него, а отчасти потому, что всегда любил, если его хвалили, да еще так искренне. — А что? Я ведь неплохо потрудился на своем веку и немало хорошего сделал. А все мои ошибки… Я исправлю их, вот увидишь!
— Прости, цезарь, — Постум немного помялся, но все же продолжал: — Не время и не место тебя об этом спрашивать… Но не спросить я не могу. Что будет с Ливией теперь, когда ты все знаешь?
Август помолчал.
— Понимаю тебя, мой сын, понимаю, — сказал он наконец. — Ты — римлянин. Да что там, может быть, ты лучший из римлян, а настоящий римлянин всегда должен мстить врагам. Ливия лишила тебя отца и братьев…
— Она лишила тебя самых преданных друзей, цезарь!
— Да, да. Это так, — грустно сказал Август. — Но в данном случае, милый Постум, я хочу просить тебя о невозможном. Прости ей все зло, которое она тебе причинила. Я не могу наказывать ее.
Постум слушал насупившись. Он ожидал чего-то подобного и приготовился отстаивать свою точку зрения на то, что зло, от кого бы оно ни исходило, всегда должно нести заслуженную кару — так угодно богам и необходимо людям.
— Я не могу без нее, Постум, — просто сказал Август. — Эта ведьма здорово присушила за долгую жизнь, и я люблю ее. Несмотря на все ее злодейства. Я знаю, что она меня переживет — такое предсказание я недавно услышал от сивиллы[55] в Кумах. Да и без всякой сивиллы я это знал всегда! И не хочу, чтобы в последний путь меня провожал кто-нибудь другой, а не моя Ливия.
— Рано тебе говорить о смерти, цезарь!
— Знаю, что говорю. Знаю и то, что Ливия никогда не хотела плохого ни мне лично, ни Риму. Просто она несколько по-иному, чем я или ты, понимает свой долг.