И еще многое припомнили Августу: убийство Гирция[63] и Пансы (теперь, через пятьдесят лет, никто не сомневался, что их убил Август), Варрона Мурены, Помпея, Лепида, Эгнация, Юла — и еще других выдающихся римских граждан. Не обошла народная молва и семейные дела Августа — и развод с ни в чем не виноватой перед ним Скрибонией, и жестокость по отношению к обеим Юлиям — дочери и внучке, а также — к несчастному Агриппе Постуму. И разумеется, в народе на все лады склонялась Ливия — ее называли виновницей множества бед, обрушившихся на Юлиев род. А разве менее велика была вина Августа, пригревшего возле себя эту злобную суку, эту ядовитую змею — Ливию (на которой он и женился-то преступным путем, украв беременной у своего друга Клавдия Нерона)?
Общее разочарование в бывшем императоре могло бы быть еще большим, если бы не появилось все-таки одно доказательство его божественности. Нашелся один человек, по имени Нумерий Аттик, — вполне уважаемый, имеющий преторское звание, который утверждал и клялся всеми святыми богами, что видел, как душа Августа прямо с погребального костра воспарила и торжественно вознеслась на небо, где ее, должно быть, приняли в свой круг другие небожители. Клятве Нумерия Аттика поверили, а Ливия, в награду за такую особенность его зрения (он увидел то, чего не смогли разглядеть остальные), заплатила ему миллион сестерциев. Правда, об этом узнали гораздо позже, от служанки ясновидца, которая подслушала, как Аттик хвастался своей жене.
Сразу после похорон сенат постановил считать Августа богом, ввести его культ, построить в Риме и во всех крупных городах, как в Италии, так и в провинциях, храмы в его честь и учредить коллегию августалов — его жрецов — из шести человек.
На следующий день в сенате состоялось оглашение императорского завещания. Все шестьсот членов сената (включая больных, которые были доставлены на носилках) явились как один. И с самого утра прилегающее к зданию сената пространство оказалось заполнено народом.
Весь Рим в этому времени уже знал, что высшие должностные лица государства принесли присягу верности Тиберию — оба консула, Помпей и Апулей, префект преторианцев Сей Страбон, префект по снабжению продовольствием Гай Турраний. Но знали также, что Тиберий пока не принял на себя верховную власть — то ли из скромности, то ли чего-то опасаясь. Правда, он дал пароль преторианским когортам, а это право принадлежало только императору.
(И никто еще не знал, что Тиберий отправил послания всем войскам. В них говорилось, что армия теперь должна подчиняться ему как законному наследнику Августа. И во многих гарнизонах эти послания уже были зачитаны.)
Запечатанный свиток с завещанием в сенат доставила старшая жрица коллегии весталок под усиленной охраной. Охране пришлось пробивать ей путь через толпу.
Тиберий прибыл в сенат также окруженный гвардейцами. Он в последние дни вообще не появлялся нигде без охраны, которую возглавлял Сеян. Это было совсем не то, что дикторская стража, полагавшаяся высшим магистратом. Ликторы со своими фасциями скорее были декорацией, напоминанием о властных правах того, кого они сопровождали, — в спокойное время правления Августа им не так уж и часто приходилось пускать в ход розги. Охрана Тиберия была совсем другое дело. Гвардейцы-батавы, плохо говорившие на латыни и не разбиравшиеся в римских традициях, знали одно: жизнь и покой их хозяина священны и неприкосновенны, поэтому никто не имеет права приближаться к нему и разговаривать с ним, если хозяин сам того не захочет. Они гневно сверкали глазами на толпу и недвусмысленно потрясали своими короткими копьями. Сеян, командовавший ими, был им под стать. Он не отпускал рукоятки меча, висевшего на поясе, и непрестанно вертел головой, словно был уверен в том, что враги находятся рядом, и хотел их получше разглядеть. От такой охраны невольно держались подальше. О, где ты, дикторская вальяжность, дикторское благообразие, что так естественно смотрелось на улицах и площадях Рима и было своеобразным украшением великого города? Батавы и командовавший ими Сеян вошли вместе с Тиберием внутрь здания — что тоже было новым и не совсем понятным, как для окружившего сенат народа, так и для самих сенаторов.
Вообще было много строгостей, которые казались излишними. Например, из всех людей, подписавших завещание Августа в качестве свидетелей, в здание были пропущены только те, кто относился к сенаторскому сословию. Остальные лишь показали свои печати чиновнику перед входом — и вынуждены были, пожимая плечами, присоединиться к народу и ждать, когда им объявят, чем кончилось заседание. А ведь этим людям доверял сам Август, и они были всадниками, как и он! Унизительная процедура вызвала в толпе множество насмешек, но находились и такие, кто сочувствовал обиженным всадникам.