Кстати — ни о них, ни о Постуме в завещании не говорилось ни слова. Но не мог же Август вот так просто забыть о своих кровных родственниках — дочери, внуке и внучке? Наверное, существовало какое-то тайное распоряжение. В сенате это так и было понято, и вопрос о возвращении Юлии Старшей и Юлии Младшей, а также о загадочном приказе убить Агриппу Постума, пока не поднимался.
Римскому народу Август оставил состояние, не превышавшее размеров того, что обычно завещается умирающими богатыми гражданами: всего сорок три миллиона пятьсот тысяч сестерциев. Да еще — по тысяче сестерциев каждому преторианскому гвардейцу, по пятьсот — воинам римской городской стражи, и по триста — охраняющим границы империи легионерам и прочей серой солдатне.
Это было совсем немного, гораздо меньше, чем всеми ожидалось. Когда сенатский глашатай сообщил собравшемуся народу о том, сколько ему причитается, народ поднял шум. Толпа, требуя объяснений, орала так громко, что в здании сенаторам приходилось кричать, чтобы услышать друг друга. Немедленно — во избежание беспорядков — были представлены документы, в которых состояние Августа расписывалось чуть ли не до последней монеты. Оказалось, что Август не столько стремился накапливать богатство, сколько тратил его — даже четыреста миллионов, полученные им по завещаниям друзей, он израсходовал на строительство храмов и городское благоустройство. При Августе Рим из глиняного стал мраморным! А закупки продовольствия? Когда на Италию обрушился неурожай — чьи деньги накормили бунтующих голодных граждан? Деньги Августа. А войны? А содержание армии, которая сумела защитить Рим от мятежников Паннонии и Германии? Одним словом, народ удалось утихомирить. Многие выглядели пристыженными — Август оказался лучше их самих, ибо не хотел, как они, только побольше урвать, а заботился об общем благе. Слава Августу! Слава! Но кто будет следующим, столь же достойным восхваления?
Сенаторы единогласно утвердили завещание императора, но после этого сразу возникла ситуация, отдававшая неловкостью. Миллионы миллионами, но Август ничего не написал о том, кому будет передана его власть и все его должности. Забыл упомянуть о такой мелочи? Да, он представлял сенат Тиберию как своему преемнику и даже делал на эту тему официальный доклад. Но почему ни словечка в завещании?
Не хотел облегчить отцам сенаторам их работу? Или это было его еще одной последней шуткой?
Сенаторам нужно было что-то делать, чтобы с достоинством выйти из ситуации. Прошло несколько тягучих минут, а никакого предложения от них не поступило. Унизительно говорить о том, что общеизвестно, но по какой-то непонятной причине всеми умалчивается. Но кому-то же надо было начинать.
Положение спас сенатор Валерий Мессала — человек несколько глуповатый, но отличавшийся благородством осанки и жестов.
— Господа сенаторы! — произнес он, встав со скамьи и красиво подняв правую руку, как при клятве. — Мы утвердили завещание Августа Цезаря, но я прошу добавить к нему еще один пункт.
— Какой пункт? Говори! Пусть он скажет! — донеслись голоса со всех сторон.
— Я хочу обратиться к консулам, — продолжал Валерий Мессала. — Консулы Помпей и Апулей! Прошу вас меня поддержать! Я предлагаю сейчас же принести присягу новому императору — Тиберию Цезарю Августу! И в дальнейшем присягать ему ежегодно!
Сразу же Поднялся общий гомон, в котором слышались одобрение и облегчение. Оба консула, также поднявшись со своих мест, подняли правые руки, соглашаясь с Валерием. Но на них никто не смотрел. Все взгляды были направлены на Тиберия.
Он казался возмущенным — даже лысина порозовела от прилившей крови. Вскочив на ноги, он закричал хрипло:
— Мессала! Разве я просил тебя об этом? Скажи громко, чтобы все слышали!
— Нет, Тиберий Цезарь, ты меня не просил, — с достоинством, глядя Тиберию в глаза, ответил Валерий, — Я говорил по своей воле, руководствуясь интересами отечества! И впредь намерен поступать так же, хотя бы я и рисковал вызвать твой гнев!
Под восторженные крики сенаторов Тиберий сел на скамью, пожав плечами. К нему отовсюду сразу протянулось множество рук, выражающих одну общую мольбу.
— Прими власть, Тиберий!
— Управляй нами! Управляй государством!
— Цезарь! Цезарь! Император!
Тиберий сидел с каменным лицом, никак не реагируя. Но когда шум стал невыносимо громким и несколько человек, сидевших неподалеку, упали на колени, продолжая протягивать к нему умоляющие руки, он, казалось, пришел в сильное смущение — набросил полу тоги себе на голову и согнулся в три погибели, словно желая, чтобы о нем все поскорее забыли. От этого вопли сделались еще более оглушительными.