— Очень вкусно, цезарь! — воскликнул он, немного пожевав, — О боги! Достойно царского стола. Я, пожалуй, велю своему повару каждый день готовить это.
— Ты ошибаешься, если думаешь, что их так легко приготовить, — улыбнулся Тиберий, — Для этого нужен и царский повар, разве не так?
— Прости, цезарь, если я показался тебе нескромным, — смутился Сеян, — Но я исхожу из того, что перед вкусной едой равны все. И последний нищий, и великий царь.
— А я по-твоему — кто?
— Ты — величайший из великих, цезарь, — серьезно ответил Сеян, глядя Тиберию прямо в глаза. — Зачем ты меня спрашиваешь? Ты ведь давно знаешь, кем я считаю тебя.
— А еще перед чем равны люди? — спросил Тиберий, никак не отреагировав на выражение преданности. — Ответь мне, мудрый Сеян! Мне интересно. Я раньше об этом и не задумывался.
— Я знаю только про еду, — с облегчением сказал Сеян и коротко рассмеялся. — И то потому, что слышал это с детства: отец за обедом всегда говорит так.
— Ах, вот о чем говорит за обедом префект Страбон! О равенстве! — Тиберий казался то ли насмешливым, то ли подозрительным.
Но Сеян уже умел разбираться в оттенках его настроения. Он чувствовал, что можно шутить. И даже нужно.
— Перед едой, цезарь! — снова засмеялся он. — И то это не его собственная мысль! По-моему, это семейная мудрость, и она передается из поколения в поколение!
— Страбон присягнул мне первым, — задумчиво проговорил Тиберий, — Ты уверен в своем отце, Сеян?
— Абсолютно уверен, — отозвался Сеян, сразу же настроившись на серьезный лад. — Отец глубоко уважает тебя и предан. Он, правда, не родной мне отец, но я готов за него поручиться.
— Ну хорошо. — Тиберий хлопнул в ладоши, давая рабу знак наполнить чаши, — О еде мы еще поговорим с тобой, Сеян. А теперь выпьем за удачу.
— За твою удачу, цезарь!
Они выпили и некоторое время ели молча, утоляя голод.
— Не подобает доброму хозяину мучить гостя вопросами, — наконец сказал Тиберий, — Но считай, что ты на службе, Сеян. Как ты оцениваешь то, что произошло сегодня? Отвечай прямо и только то, что думаешь сам.
— Сегодня был твой великий день, цезарь, — ответил Сеян. Он знал, что хозяин задаст этот вопрос, и был готов к нему. — Я любовался тобой — прости, но другого слова не могу придумать. Именно — любовался. Ты с такой легкостью делал из них овец!
— Вот как? Овец? — хмыкнул Тиберий, — Забавно.
— Но не все из них готовы стать овцами, цезарь. Я наблюдал за ними и увидел, что у тебя много врагов. Ах, если бы я мог до них добраться!
— И о врагах мы еще поговорим, — пообещал Тиберий. — Ты до них доберешься. Так, значит, я был прав сегодня, по-твоему?
— Это было гениально, цезарь! Невозможно было поступить лучше. Они все были как на ладони — и твои враги, и твои друзья!
— Вот почему ты нравишься мне, Сеян, — проговорил Тиберий сквозь разжевываемую устрицу. — Ты все понимаешь. Надеюсь, поймешь, что твоя верность будет для тебя самым выгодным делом. Ты можешь стать мне другом, — продолжал Тиберий, прожевав наконец устрицу и проглотив ее, — Не надо, не надо меня благодарить. Сначала заслужи. Да, ты прав — я сегодня получал удовольствие. А скажи-ка, что меня больше всего развлекало?
— Кажется, я догадываюсь, цезарь! — воскликнул Сеян, ободренный словами Тиберия, — Это было — хоть в комедию вставляй! Из них далеко не все такие тупые, как Мессала. А ты их заставил играть в твою игру. Вот они друг перед дружкой выделывались! Просто соревнование устроили. А ведь нужно было еще не забывать о трауре по Августу — прости, что говорю так откровенно.
— Мне и нужна откровенность.
— На иного глядя, можно было со смеху лопнуть. Покричит, покричит, потом спохватится: «Не слишком ли я расшумелся, когда положено горевать?» Сразу скиснет. И опять спохватится: «А не слишком ли я кислый?» И опять вопит. Стоило на это поглядеть, цезарь, очень стоило!
— Да, Сеян. Я не ошибся в тебе. Завтра, возможно, ты еще и не такое увидишь, — сказал Тиберий. — Но веселиться будет некогда. Внимательно смотри и запоминай. О своих наблюдениях сделаешь мне подробный отчет. Ты понял?
— Слушаюсь, цезарь.
Больше в этот вечер о делах не говорили. Беседа пошла о разных пустяках, вроде тех же устриц и способах их приготовления. Сеян уже справился с неловкостью (если вообще ее испытывал), словно ему было не привыкать ужинать с императором. Он был отличным собеседником — непринужденным в разговоре, остроумным, умеющим подхватывать мысль собеседника на лету. Он очень нравился Тиберию, этот Элий Сеян, а значит, имел большое будущее. Прислушиваясь к своим ощущениям, Тиберий радовался и тому, что не испытывает к собеседнику физического влечения. Оно было бы очень некстати, потому что Сеян был слишком драгоценная находка. Тиберий чувствовал, что Сеян не откажет ему и в любви, если попросить. Но он нужен был Тиберию, как друг, а любовь неизбежно завела бы их отношения в такие дебри, что — кто знает — не разделил бы тогда Сеян судьбу многих? Того же фараончика, милого Калиба, которого До сих пор приятно вспоминать.