Гай был общим любимцем и чем-то вроде талисмана для солдат, которые к маленьким детям, живущим в расположении гарнизона, всегда относятся с повышенным вниманием. Возможно, вид ребенка напоминает солдатам о собственном детстве и вообще — о гражданской жизни, а может быть, столь хрупкое создание, находясь рядом с суровыми, привыкшими к грубой и опасной жизни Людьми заставляет их острее чувствовать себя защитниками отечества и настоящими мужчинами. Мало было в лагере таких, кто при встрече с Гаем не испытывал желания как-нибудь его побаловать — приласкать, покачать на руках, похвалить, подарить какую-то безделушку, до каких дети всегда большие охотники. Нужно сказать, что мальчики, вырастающие среди такого большого количества мужчин и постоянно испытывающие на себе давление такой массированной ласки (при полном отсутствии порицаний за проступки), с малых лет начинают страдать завышенной самооценкой, а впоследствии многие из них вырастают людьми избалованными, своевольными, капризными и чересчур жестокими. Но Гай пока был еще очень мал. И солдаты не чаяли души в сыне своего главнокомандующего.
Юный Гай Цезарь Германик, едва научившись ходить, частенько сбегал из-под надзора строгой Агриппины и целыми днями пропадал среди палаток. В любой из них он был самым желанным гостем. Как-то раз, войдя в палатку, он подошел к стоящей возле входа паре тяжелых солдатских сапог и с любопытством принялся их рассматривать. И один солдат со смехом заметил, что Гай размером точно с этот сапог, и шутливо назвал мальчика Сапожком — Калигулой. Новое прозвище необыкновенно пришлось всем по нраву, и с тех пор только Калигулой его и называли, даже Германик и Агриппина.
Агриппину же солдаты просто боготворили и восхищались ею. Она была истинной римлянкой — настоящей сподвижницей Германика, всегда готовой делить с ним опасности и трудности военной жизни. Она была незаносчива, целомудренна, не пользовалась правом жены главнокомандующего заставлять солдат работать на себя, всегда старалась смягчить наказания, упрашивая легатов не быть чересчур жесткими, одним словом — если Германик был своим солдатам отец, то Агриппина могла считаться матерью и благодетельницей.
Спокойный за своих жену и сына, Германик был очень встревожен известием о смерти Августа. И это было не только личное горе. Он любил старика всей душой, но, находясь в Галлии при исполнении обязанностей, должен был забыть о личных переживаниях и думать прежде всего об интересах государства. И он почувствовал, что вот эти-то интересы и оказались под угрозой.
Галлия в целом слыла довольно мирной провинцией, она охотно романизировалась, исправно платила налоги и поставляла надежных солдат в войско империи. Жизнь там была вполне благополучна. Римская власть защищала Галлию от нападений внешних врагов, предотвращала внутренние распри — а жить всегда легче, если кто-то следит за порядком и поддерживает его. Но то, что великая империя лишилась великого Августа, могло внушить вождям некоторых племен необоснованные надежды на свободу и независимость, и не столько надежды, сколько желание устроить суматоху, во время которой можно будет неплохо поживиться.
В распоряжении Германика было немного войск — лишь когорта Шестого легиона, которую он привел с собой. Других резервов не было, потому что нельзя было отзывать войска, стоящие на границах не усмиренной пока Германии. Когда же вслед за известием о кончине Августа пришла весть о том, что новым императором стал Тиберий, обстановка в Галлии сразу начала вызывать опасения.
Галлам почему-то не нравился Тиберий, не нравилась им и перспектива жить под его властью. Вот Германик, уважаемый всеми и повсюду, им нравился, и именно его они хотели бы видеть во главе империи как человека разумного, доброго и в высшей степени справедливого. Мало того, подобные настроения появились и в окружении Германика. Ему, тяжело переживавшему утрату, все настойчивее стали намекать друзья и соратники, что если бы он только захотел скинуть Тиберия и занять его место, то вся армия, а за нею и весь народ помогли бы ему в этом.
Германик хорошо знал своего названого отца, знал и то, что Тиберий его не любит, ревнует к его воинской славе и, наверное, подозревает в самых преступных замыслах. Дурной нрав и пороки Тиберия тоже были Германику известны. Что и говорить, он не в восторге был от того, что Рим выбрал в императоры Тиберия — чувствовал, что произошло это благодаря множеству козней, к которым имела прямое отношение Ливия, возможно, причастная и к убийству своего сына, родного отца Германика. К тому же Германик узнал и о смерти Агриппы Постума, и у него не было сомнений в том, кто организовал это гнусное убийство — все те же Ливия и Тиберий.