В лагере на беду находилось немало новобранцев, недавно поступивших на службу. Среди них были не только бывшие крестьяне и ремесленники, но и такие люди, коими Рим с некоторых пор откупался от рекрутских наборов, — вольноотпущенники, захудалые клиенты богатых родов, разжалованные актеры и тому подобная публика, плохо приспособленная к воинскому труду, но зато хорошо умеющая чесать языками. Вот эти ребята в основном и принялись мутить воду, подстрекая солдат к бунту.
В первый день, сразу после того, как приказ был зачитан перед общим строем, все ограничилось лишь разговорами в палатках. Как-то незаметно сформулировалась и сразу стала главной общая идея: вся несправедливость идет оттого, что императором стал не Германик, а этот рогоносец Тиберий. Всю ночь от когорты к когорте сновали парламентеры, договариваясь, как действовать завтра. И договорились: на утреннем построении начать по общему сигналу и захватить власть (расправившись заодно с особо ненавистными офицерами). Цель бунта — заставить Германика вести их на Рим, чтобы Германик стал императором, а Тиберий (вместе со своей мамочкой) поплыл вниз по Тибру.
Так что утром, стоило легату Цецине появиться перед построенным войском, как бунт сразу и начался. Как по команде, солдаты кинулись на центурионов, связали их и первым делом принялись пороть — той самой лозой, что была приготовлена для них самих. Растерявшийся Авл Цецина ничего не мог придумать лучше, чем взывать к солдатам, напоминая им о долге и совести. Войско превратилось в огромную озверевшую толпу. Насмерть засеченных центурионов со смехом и торжествующими воплями волокли к лагерному валу и бросали там как мусор. Некоторых сбросили в Рейн.
Старшие офицеры, видя, что больше не могут управлять солдатами, бросились в северный конец лагеря, где находились их семьи, жилища и штабные строения (там были и Агриппина с Калигулой). Желая спасти своих близких, они организовали там некое подобие обороны. Но что были сотня мечей и копий против бушующего солдатского моря? Агриппина хотела пойти к солдатам и обратиться к ним от имени Германика, но ее отговорили — слишком было опасно и совершенно бесполезно.
К счастью, солдатам пока было не до них. Общее внимание привлек центурион по имени Септимий — он сумел вырваться из толпы окруживших его солдат и прибежал к трибуналу, где стоял растерянный Цецина, по-прежнему простирающий руки к мятежникам. Септимий знал: его не тронут у священного трибунала, если только легат не позволит его схватить. Он валялся в ногах у Цецины, а бушующее море окружило трибунал и о выдаче Септимия не просило, а грозно требовало. Что было делать легату? Он отдал центуриона на верную смерть. И даже прослезился, когда Септимия буквально разорвали на куски. Цецина совершенно не знал, что нужно делать, да и что он мог — один? Только продолжать увещевать солдат, еще вчера таких дисциплинированных, а нынче забывших всякое почтение к командирам.
Была, правда, одна попытка противостоять мятежу. Один офицер, не потеряв головы при виде случившегося, не позволил своей роте примкнуть к восставшим. Звали офицера Кассий Херея. Он когда-то вывел около сотни солдат из кровавой бойни в Тевтобургском лесу, и большинство этих солдат до сих пор служили под его началом. Кассий Херея моментально выстроил сотню в боевой порядок, возглавил ее и, безжалостно рубя направо и налево мечом, пробился к северному концу лагеря, где держали оборону спасшиеся от гнева бунтовщиков офицеры. Таким образом, оборона усилилась ротой Кассия.
Их не стали атаковать. Вид убитых и раненых, которые остались после прорыва Кассия Хереи, немного отрезвил солдат. Немногие, начиная бунт, желают тут же погибнуть, хотя бы и ради великой цели. Подавляющее большинство хочет воспользоваться плодами бунта. Так и получилось. В поле зрения солдат попали воинские склады, никем теперь не охранявшиеся, так как стража уже сама понемножку начала их грабить. Эпицентр мятежа переместился туда, что позволило легату Цецине беспрепятственно сойти с трибунала и добраться до своих. Тут он догадался, что нужно делать, — и отправил гонца к Германику. И другого — к Гаю Силию, командиру Верхнего лагеря, чтобы предупредить о возможном бунте и в его войсках и дать возможность принять необходимые меры.
Солдаты, вопреки опасениям Цецины и всех, кто находился рядом с ним, словно забыли о своих командирах. Они не приближались к северной части лагеря. Установив некоторое подобие порядка (они все-таки помнили о том, что находятся посреди германских племен, и догадались выставить усиленные караулы), солдаты занялись грабежом складов, и так как здесь же находилась военная добыча (еще не отправленная в Рим), то принялись делить и ее — согласно боевым заслугам каждого. Этот дележ и отнимал у них все время, потому что в отсутствие командиров определить, кто был в сражениях более храбрым, а кто — менее, почти невозможно. Добыча раздавалась, потом с дракой отнималась обратно, сваливалась в кучу, и снова шел спор о том, кому что полагается получить, если по-честному.