Утром Германик, взяв с собой Планка, пошел в расположение Первого и Двадцатого и там взобрался на трибунал, приказав трубачу играть общий сбор. Он понимал, что теперь бессмысленно обращаться к солдатам с напоминаниями о дисциплине и чести, но было необходимо сказать им хоть что-нибудь, чтобы пробудить в них ощущение того, что он — их командир, а они — его подчиненные. На зов трубы Первый и Двадцатый, против его ожиданий, опять собрались довольно быстро.
Собравшимся и построившимся солдатам Германик сказал, что в их ночном безумии он видит злую волю какого-то бога, которого они, наверное, ненароком оскорбили. Потом он объяснил, что истинная цель сенатской делегации была в том, чтобы удостовериться в верности легионов новому императору — такова обычная законная процедура и такова была воля сената и всего римского народа. Но что же произошло ночью, спросил Германик. Посланники Рима чудом не погибли! И где? В лагере у своих же солдат! Какой позор могла их смерть навлечь на все войско и на него, Германика! Позор, равного которому не бывало со дня основания Рима! Он решил, сказал Германик, что дальше оставаться здесь сенатским посланникам опасно. Он отправляет их обратно в Рим под усиленной охраной! Что и было сделано тотчас же.
Когда Мунаций Планк и остальные сенаторы уехали и Германик закрылся у себя в резиденции, к нему подступили приближенные с требованием послать наконец за легионами Гая Силия. Или хотя бы отправить Агриппину с другими женщинами и детьми куда-нибудь подальше, например — в Галлию, к тренерам. Там они, по крайней мере, будут в безопасности.
Против помощи Гая Силия Германик решительно возражал, а насчет Агриппины был согласен. Самое трудное оказалось — уговорить ее саму. Она ни за что не желала оставлять мужа. Лучше ей погибнуть вместе с ним, говорила Агриппина, чем, трусливо укрывшись в Галлии, ожидать там печальных известий о его смерти.
Такое поведение Агриппины растрогало всех, кто был с Германиком. На общем фоне безумия и падения устоев она выглядела как богиня, пришедшая из древних легенд. С тем большей убедительностью ее продолжали уговаривать — и Германик, и все остальные. У всех на глазах блестели слезы. Пусть даже Германику и всему его окружению суждено погибнуть, говорили Агриппине, но если она останется в живых, то род Германика, его потомство не так оскудеет, ведь с ней маленький Калигула, который спасется, а также — ребенок, которого она носит в чреве. Рыдающая Агриппина с такими доводами вынуждена была согласиться, и все начали готовиться к отъезду. Вообще единственный, кто сохранял бодрость духа, был Калигула. Ему все происходящее, наверное, казалось даже забавным, и он гордо расхаживал между плачущими людьми в своем военном наряде (ему специально сшили форму по росту и сапожки и даже сделали маленький деревянный меч). Было решено переждать ночь, а едва рассветет — уходить.
И на рассвете, простившись с мужьями, женщины пешком вышли из города. У Германика не было возможности достать для них ни повозок, ни лошадей — всем имуществом распоряжались восставшие. Единственное, что смог обеспечить Германик, — это небольшой отряд охраны. Возглавлял охрану Кассий Херея.
Было очень рано и по осеннему времени сумрачно. Однако проходившую мимо лагеря колонну заметили несколько солдат — это были ветераны, которые не привыкли долго спать и поднялись чуть свет. Они окликнули проходящих: кто, мол, куда и зачем? Кассий Херея отвечал, что супруга главнокомандующего, чтобы спасти свою жизнь и жизнь маленького Калигулы, вынуждена бежать под защиту верных императору треверов. Едва начав разговаривать с солдатами, Кассий, сам не зная почему, потерял самообладание и пришел в такую ярость, что принялся на них орать, потрясая мечом. Он кричал, что они — не солдаты славной римской армии, а простые разбойники, хуже разбойников, потому что те хотя бы своих не предают.
— Я еще вернусь сюда! — кричал Кассий. — Я только провожу жену и сына Германика до безопасного места и вернусь! Мерзавцы! Я буду выпускать из вас кишки, пока не погибну, хотя бы мне пришлось с вами драться одному!