Пошел дождь. Мелкий, осенний, он то едва моросил, то становился сильнее и превращался в настоящий ливень. Лагерь, заливаемый водой, казался вымершим.
Друзу посоветовали воспользоваться ситуацией, и он воспользовался. К нему в палатку были вызваны самые надежные из солдат и младших командиров. Он пообещал им, что все требования будут выполнены, и попросил довести эти слова до каждого солдата немедленно. До утра благонадежные увещевали колеблющихся, и общие злоба и обида постепенно утихали. Этим обещаниям так хотелось верить, когда дождь барабанит по крыше палатки, а внутри тепло и относительно сухо. Под утро Друз вызвал к себе якобы для переговоров вожаков бунта — Перценния и его товарища Вибулена. Знамение, наверное, подействовало на них, потому что оба явились присмиревшими и без охраны. Видно было, что еще немного — и начнут раскаиваться. Все же для профилактики Друз велел зарезать их обоих и закопать тут же, возле своего шатра.
Утром благонамеренность войска возросла настолько, что солдаты принялись вылавливать всех, кто поддерживал Перценния и произносил подстрекательские речи. И когда все злодеи были умерщвлены, Друзу оставалось лишь, пообещав напоследок, что солдатам увеличат жалованье и уменьшат срок службы, отдать приказ разводить войско по зимним квартирам. Так закончился бунт в Паннонии.
Зима в этом году наступила ранняя. Полагалось еще быть теплым денькам, но дули холодные ветры, приносившие то дождь, то снег, море сделалось бурным и опасным для плавания кораблей, тем более — перевозящих солдат и провиант, а дороги раскисли так, что по ним едва ли прошла бы даже конница. Одним словом, Тиберий получил право заявить в сенате с чистой совестью, что он, мол, был уже готов двинуться на помощь Германику, но сейчас это сделать невозможно, потому что, кажется, сама природа против. Да и острая необходимость отпала — и Германик и Друз присылали успокоительные вести. В сенате Тиберий едва ли не каждый день произносил по их адресу хвалебные речи, требуя назначить обоим триумф.
Он никуда не выезжал из Рима, занимаясь внутренними делами. И ему было чем заняться: враги Тиберия активизировались. Некий Клемент, бывший раб Агриппы Постума, а ныне его вольноотпущенник, собрался мстить за смерть хозяина. Он объявил самого себя Постумом и собрал значительный отряд разбойников. Цель его была в том, чтобы свергнуть императора — ни больше, ни меньше. И что самое удивительное — его войско постоянно росло, город и морской порт Остия полностью перешел на сторону самозванца. Помогала Клементу внешность — он был очень похож, и лицом и фигурой, на покойного Постума, и были серьезные основания подозревать, что Клемент — внебрачный сын Марка Агриппы, прижитый с какой-нибудь смазливой рабыней. Как бы там ни было, но лже-Постум со своим отрядом свободно расхаживал по стране, к нему примыкало все больше людей, соблазненных большой наградой, которую он обещал каждому — после того как станет императором.
Больше того — несколько сенаторов поддерживали Клемента деньгами. Сведения об этом поступали Тиберию регулярно. Причем среди этих сенаторов не было явных оппозиционеров Тиберию, таких, как Квинт Гатерий или Азиний Галл. Все эти люди в сенате выглядели самыми преданными, буквально заглядывали Тиберию в рот, когда он говорил, и соглашались со всеми его предложениями, к чему бы они ни относились.
Донесли Тиберию также, что Скрибоний Либон готовит против него заговор. Этот Либон был племянником Скрибо-нии, жены Августа, с которой тот расстался, женившись на Ливии. Сенатор Фирмий Кат, доложивший Тиберию о заговоре Либона, сообщил также, что юношу толкнуло на этот неправедный путь какое-то успешное гадание — Либону астрологи предрекли, что он станет самым богатым и влиятельным человеком в империи. Кем же в таком случае, если не императором? Этих астрологов у Либона вечно был полон дом. Тиберий поручил Кату следить за развитием заговора и постоянно докладывать.
Словом, забот у Тиберия хватало. Но что там Клемент и Либон — жалкие заговорщики! Более всего его заботило: как бы освободиться от влияния матери. Ливия по-прежнему имела над сыном сильную власть. Многолетняя привычка повиноваться, страх перед какими-то разоблачениями, которыми Ливия ему грозила, общие мрачные тайны — их немало накопилось за долгую жизнь, и, наконец, несколько сотен писем Августа жене, в которых император поносил пасынка на чем свет стоит, подробно разбирая его мерзкие поступки и гнусные наклонности, — все это образовывало крепкую цепь! И можно сказать, что мать и сын были накрепко прикованы этой цепью друг к другу. Ливия могла бы разорвать эту цепь и отпустить Тиберия на свободу. Но она ни за что не хотела так поступить — и не могла уже! Она привыкла управлять Римом — пятьдесят два года Ливия была его правительницей, и ни одного важного решения Август без нее не принял. И разве могла она отказаться от власти и уйти на покой только потому, что Август мертв? Она-то ведь жива и еще полна сил! Раньше она правила через Августа, а сейчас будет править через Тиберия, вот и все.