Единственным человеком, на которого Тиберий мог опереться в борьбе за независимость от Ливии, был Элий Сеян. После скоропостижной смерти префекта Сея Страбона, его приемного отца, Сеян стал единоличным командиром гвардии и самым приближенным к Тиберию существом.
Сеян понимал хозяина как никто. Он докопался до самых корней страха Тиберия перед Ливией. Дело в том, объяснил как-то в задушевной беседе с императором Сеян, что в сознании Тиберия образ матери выглядит слишком монументально. С детства Тиберий привык считать Ливию неуязвимой и всемогущей. Что ж, возможно, раньше так и было. Но сейчас — дело другое! Почему бы Тиберию не попробовать понять, что Ливия — всего лишь скверная и злобная старуха? И вовсе не сын на крючке у матери, а, наоборот, Ливия полностью в его руках! Письма Августа — ерунда! А вот как она объяснит тот факт, что среди пепла погребального костра осталось не-сгоревшёе. сердце ее мужа? Ведь к нему во время болезни одна Ливия только и имела доступ — уж не пахнет ли тут ядом, тем самым ядом, от которого скончались и Агриппа, и Марцелл, и Гай, и Луций, и еще многие? Разумеется, сказал Сеян, так глубоко копать Тиберию не стоит. Но у него есть против матери? прекрасное оружие — пренебрежительность! Стоит один раз на нее как следует фыркнуть, и из всесильной хозяйки империи она начнет превращаться в посмешище. «Вот увидишь, — сказал Сеян, — за честь и достоинство Ливии никто не станет заступаться, так она всем успела надоесть».
И Тиберий попробовал. На заседании сената, где уже несколько раз выносилось предложение присвоить Ливии (которую теперь, согласно завещанию, называли Юлия Августа) титул матери отечества, он неожиданно для всех поднялся и заявил, что получать титулы и награды — вообще не женское дело, что Ливия вполне удовольствуется старым своим именем и тем, что больше пятидесяти лет имела счастье находиться возле великого Августа. Какая женщина может мечтать о большем? Кроме того, добавил Тиберий, принять столь высокий титул Ливии не позволит ее врожденная скромность, которая всем присутствующим хорошо известна.
Сеян оказался прав: сенаторы больше не поднимали вопрос о награждении Ливии и выглядели весьма довольными таким ее унижением. Тиберий все же перестраховался и в тот же день нанес матери визит. Он с деланной почтительностью заверил ее, что в свое время она получит все почести, какие пожелает, а сейчас, когда страна переживает трудные дни, — это будет походить на фарс. Ливия скрипела зубами от злости, но сдержалась и даже нашла силы поблагодарить сына за проявленную им щепетильность и заботу об общественном благе. Они видели друг друга насквозь, и оба понимали, что Тиберий начинает выигрывать, а Ливия безнадежно проигрывает. Все же Тиберий еще побаивался ее и не решался окончательно сбросить маску послушного и преданного сына.
Много хлопот доставляла Тиберию жизнь в Риме. Хотя он и окружил себя охраной, и мог быть уверенным в том, что гвардия его всегда защитит, но все же положение его казалось ему весьма непрочным. Рим был полон врагов, армия обнаруживала признаки недовольства и неповиновения, Германик, одерживая победы, вырастал в национального героя и, несомненно, должен был в скором времени предъявить свои права на престол, сенаторы — одни тайно, другие явно — интриговали против Тиберия. И со всем этим надо было пока мириться, стараться всем угождать и терпеть до прихода удобного часа. «Я держу волка за уши», — не раз жаловался Тиберий дорогому другу Сеяну, на что Сеян каждый раз отвечал, что, пока Тиберий доверяет ему свою безопасность, ничего с ним не случится.
За массой сложных и неприятных дел Тиберий, однако, не забывал и о личном. По его приказу был ужесточен режим содержания для Юлии — ей урезали рацион до одного кусочка хлеба с кусочком сыра в день и перестали ее выпускать из комнаты даже на небольшие прогулки. Кроме того, Тиберий распорядился казнить всех тех, кто в свое время был объявлен любовником Юлии. В их числе был убит Семпроний Гракх человек, особо ненавистный Тиберию, потому что, умный и злоязычный, он всегда порочил Тиберия перед Августом и заступался за бедняжку Юлию.