В северной Германии он одержал очередную победу над Арминием (самому Арминию, раненному стрелой, снова удалось уйти). На месте сражения — это было между реками Эльбой и Везером — был сложен из захваченного вражеского оружия трофей, на котором Германик велел установить доску с памятной надписью: «Покорив племена между Рейном и Эльбой, армия Тиберия Цезаря посвящает этот памятник Марсу, Юпитеру и Августу». О себе как о полководце Германик не написал ни слова, хотя его друзья настаивали на этом. После положенных жертвоприношений он решил возвратить армию на Рейн — в зимние лагеря, ведь уже наступала осень. Чтобы двигаться быстрее, а заодно избавить солдат от долгого и трудного пешего пути, Германик распорядился везти войско на кораблях — по Везеру до устья, дальше морем до устья Рейна, и потом вверх по течению до самого места.
Но когда армия была посажена на суда и тронулась в путь, налетел ужасной силы шторм. Много кораблей потонуло, некоторые, потеряв управление, разбились о береговые скалы. Лишь один корабль, на котором находился сам Германик, донесло до устья Везера. Шторм бушевал несколько дней. Германик, охваченный отчаянием, назвал себя вторым Варом и хотел броситься в воду и утонуть, но друзья удержали его.
Ту часть флота, которая шла по Эльбе, постигла не менее ужасная участь: суда вынесло в море. Буря разметала беспомощные корабли — одни затонули, другие каким-то чудом прибило к небольшим островкам, а несколько судов донесло до берегов Британии. Солдатам, бывшим на этих судах, пришлось просить помощи у местных царьков. Те колебались: со времен Юлия Цезаря отношение к римлянам в Британии было не очень дружелюбным. Но все же официально Британия выплачивала Риму дань — и местные властители сочли более выгодным для себя вернуть солдат Германику. Лишь несколько сот человек, выброшенных на британский берег в разных местах поодиночке, были захвачены в рабство.
После того как шторм утих, Германик принялся собирать свою армию. Отовсюду к нему приходили измученные солдаты, некоторые притаскивали с собой корабли, волоча их по реке на веревках. Прошло еще много времени, прежде чем собрались все, кто остался. Потери оказались огромными — до половины армии унес нежданно налетевший шторм.
Это бедствие римлян для германцев стало настоящим праздником. Арминий воспрянул духом, кричал, что боги покарали захватчиков, что теперь остается только добить их, — и навсегда Германия забудет про римское владычество! Он снова начал собирать войска и готовиться к последней битве.
Но Германик уже пришел в себя после катастрофы. Он предполагал, что германцы воспользуются бедственным положением его армии. Разведка подтвердила его предположения. И тогда Германик нанес Арминию упреждающий удар. Разделив свое войско на две части, он напал и на Арминия, и на те племена, что собирались выступить ему на подмогу. И опять была одержана победа. После чего Германик уже мог со спокойной совестью отводить армию на зимние квартиры.
На Рейне его ждало письмо Тиберия с категорическим требованием возвращаться в Рим для того, чтобы отпраздновать давно уже назначенный Германику триумф.
34Гай Саллюстий Крисп, богатый римский всадник, остро ощущал шаткость своего положения.
В свое время он пользовался расположением Августа и настолько привык быть значительным лицом (не по должности, а по существу, ибо только благосклонность императора наделяет человека подлинной значительностью), что возомнил себя столь же нужным и Тиберию. Для пущей уверенности Крисп хотел оказать новому императору какую-нибудь важную услугу, но не мог придумать какую, пока Ливия не удостоила его частной беседы. Он обрадовался и с готовностью согласился организовать убийство Агриппы Постума. Крисп знал — соверши он нечто подобное по просьбе Августа, тот непременно наградил бы его, как и положено награждать за верную службу. Но с Тиберием получилось совсем иначе. Он отказался признать свою причастность к этому убийству, и Крисп оказался в самой трудной и опасной ситуации за всю свою жизнь.
На Ливию тоже не было надежды. Даже если она и могла бы представить сенату письменный приказ Августа, — а его на самом деле не было, — то вряд ли стала бы портить чистоту репутации покойного мужа, необходимую ей для собственного величия, ради спасения репутации, а может быть, и жизни Саллюстия Криспа, не нужного ей вовсе.
Хвала великим богам — они наслали на Рим разные бедствия, и сенаторам стало не до разбирательств. Однако в общественном мнении Крисп так и остался человеком, по собственной воле казнившим заключенного, чья вина для многих была под большим сомнением.