Ливия замолчала, разглядывая сына.
— Я хотела сказать — против нас обоих, — поправилась она. — Ему расскажут, что мы вместе с тобой по очереди убили всех, кто стоял на твоем пути. Мне ведь до сих пор приписывают смерть Друза, твоего брата, — подумать только! Это, конечно, вздор, но посуди сам — как поведет себя Германик, когда ему расскажут, что это я и ты убили его отца? Не говоря уже об остальных?
Тиберий пожал плечами. Вопрос был из тех, что не требуют ответа: за убийство отца полагалось мстить, хотя бы и родной бабке, не говоря уже о дяде. Пусть он и называется императором и приемным отцом.
— Беда нашего отечества в том, — продолжала Ливия, — что многие до сих пор не могут забыть о прелестях республики. Забывая при этом о бесконечных гражданских войнах, которые республика без конца порождала, как Хаос порождал своих ужасных детей! Германик прежде всего олицетворение республиканских надежд, такой же сторонник народной власти, каким был и его отец, наш несчастный Друз.
— Я знаю тех, кто хочет вернуть республику, — сказал Тиберий. — Список составлен давно, и он длинный. У тебя, как я понимаю, тоже есть такой список, матушка? Давай сверим их.
— И что дальше?
— Что-нибудь придумаю, — снова пожал плечами Тиберий. — Заговор… оскорбление величия, связь с этим мерзавцем Клементом… Сеян все сделает. Можно сделать даже так, что в Риме никто и не заметит — узнают только потом, когда трупы доплывут по Тибру до самого моря.
— Не поможет, мой дорогой, — Ливия печально вздохнула, — Даже если казнить половину Рима — не поможет. Другая половина тут же примется мечтать о возвращении республики. Так уж устроены наши граждане.
— Тогда… — Тиберий вопросительно посмотрел на мать. — Но если Германика… Если его не станет — нас с тобой сметут в тот же миг! Нам не простят!
— Но другого выхода нет, Тиберий, — твердо произнесла Ливия, — Германик является символом республики и всей той дряни, что народ называет «справедливостью». Значит, у народа надо отнять эту игрушку, и отнять навсегда. Другой у него не появится. Во всяком случае, замену придется искать несколько лет.
Тиберий стукнул кулаком по колену, страдальчески сморщил лицо.
— Смерть убегает от него, матушка. В Паннонии я посылал его в самые опасные места. Солдаты его не тронули, не дали даже ему покончить с собой, как я слышал. Сколько лет он воюет с германцами — и царапины не получил! Может быть, подослать к нему человека?
— Не выйдет, — сказала Ливия. — Пока Германик во главе войска, ему не дадут умереть. И я говорила совсем не о том, чтобы убрать его сейчас, дорогой сын. Наоборот, ты должен всем показать, что любишь его, как никто в Риме. Отзови его из армии, приласкай, щедро награди. Он заслужил триумф. Объяви в сенате, что не хочешь с ним расставаться, что Германику следует на время занять гражданскую должность. Кажется, ему уже пора стать консулом?
— В самом деле.
— Пусть он станет консулом. В честь признания его особых заслуг назначь его консулом не на полгода, а на год. За это время изменится многое. И весь этот год Германик будет под нашим присмотром.
Тиберий согласился. Конечно, присутствие Германика в Риме, да еще в качестве консула, во многом осложнит жизнь — придется взвешивать каждое свое слово, обдумывать последствия каждого своего поступка — не войдут ли они в противоречие со старомодными понятиями Германика о гражданских правах и свободах римлян. Тем более что Германик как консул станет утверждать и постановления сената, и решения Тиберия. Кроме того, придется объяснять Германику, что же произошло на острове Планазия и по чьей воле. Впрочем, для этого достаточно придерживаться официальной версии — казнь была совершена по приказу Августа. И на этом стоять — Германик никуда не денется, поверит.
Тиберий послал на Рейн письмо с категорическим требованием Германику возвращаться. Тот писал в ответ, что просит еще хотя бы полгода, для того чтобы окончательно разделаться с Арминием и вернуть третьего орла. Его отъезд, писал Германик, даст возможность германцам перевести дух, собрать новые свежие силы, и потом победить их будет гораздо труднее. Но император был непреклонен.
Нужно сказать, что друзья и приближенные Германика всячески отговаривали его от поездки в Рим. Ему говорили, что это будет концом его военной карьеры, что дома он подвергнется опасностям гораздо большим, Чем на войне. Но Германик словно не понимал, о каких опасностях идет речь. Уж не думают ли его друзья, что Тиберий, его названый отец, что-то против него замышляет? Единственное, что удерживает Германика от возвращения, — это незаконченное дело. Но, видимо, эта война стала слишком дорогой для государственной казны. Императору виднее. Пусть пройдет немного времени, Рим поднакопит сил — и тогда можно будет снова бить германцев.