И Германик в начале лета вернулся в столицу триумфатором. Празднества по этому поводу были устроены такие, что затмили расточительством, пышностью и весельем все торжества, какие только могли припомнить старожилы. Римлянам казалось, что они чествуют своего будущего императора. Когда Тиберий и Германик стояли рядом на Форуме, в толпе наверняка не нашлось ни одного человека, который не сравнивал бы их между собой и не сделал выбор в пользу Германика. Словно Порок и Добродетель — вот так выглядели император и его приемный сын. Впрочем, Тиберий в эти дни был как никогда мил и благодушен — даже улыбался, чего за ним обычно не замечали.
Вместе с Германиком народ приветствовал и Агриппину. Из уст в уста передался рассказ, как она отстояла мост на Рейне, какой заботливой матерью солдатам и помощницей главнокомандующему была.
Неожиданно едва ли не национальным героем сделался маленький Калигула. Он, в специально сшитой для него военной форме, разъезжал по городу на открытой повозке — его показывали народу. Отовсюду сбегались толпы, чтобы посмотреть на «нашего голубчика», «нашу куколку», «наше дитятко» — так его все называли. Калигула, явно гордясь своей формой и бравым видом, время от времени размахивал деревянным мечом, что неизменно вызывало взрыв восторга. И он улыбался направо и налево улыбкой, от которой, если бы Калигулу так не любили, многих бы затошнило.
35Консульский год Германика стал благословением для Рима. Даже капризы природы, повлекшие за собой неурожай и сильное наводнение, не вызвали беспорядков. Хлеб исправно завозился из Египта и справедливо распределялся. В сенате не рассматривались дела, связанные с оскорблением величества, многочисленные заговоры против императора тоже прекратились — словно по указке. Доносы одних граждан на других не поступали, потому что всем было известно брезгливое отношение Германика к доносительству вообще и ненависть к доносам ради корыстных целей в частности. Консул Германик требовал по каждому такому случаю проводить расследование, и если донос оказывался ложным, то наказывался доносчик, и весьма сурово — лишением имущества или изгнанием.
Товарищем Германику на время его консульства Тиберий назначил себя. Для Германика это было еще одной почетной наградой, а Тиберию давало возможность постоянного надзора за приемным сыном.
Всеми отмечалось, что Тиберий изменился в лучшую сторону. Люди, знавшие его, говорили, что даже Август иногда признавал наличие у Тиберия хороших черт наряду с плохими. Все зависит от того, кто находится рядом с ним и какой пример у него перед глазами, — так было с самого детства. В молодости на Тиберия хорошо влиял Друз — рядом с братом Тиберий и сам становился мягче, терпимее и совестливей. Его дурной нрав и порочные наклонности излечивались Випсанией, когда она была его женой. Во многом положительное воздействие на Тиберия оказал Август: возможно, сам того не осознавая, Тиберий стремился в его глазах выглядеть не таким чудовищем, каким Август его считал. И теперь нравственным примером был, конечно, Германик. Ведь он так напоминал покойного Друза!
Все же люди не обманывались насчет истинного отношения Тиберия к Германику. Если император не очень-то баловал отцовской любовью родного сына, Друза Младшего, то можно было себе представить, какие чувства он испытывает к сыну приемному, к тому же превосходящему его самого во всем — в славе, в душевных качествах, в умении завоевывать народную любовь. А многие еще и догадывались, что Тиберий считает Германика куда более коварным и изощренным политиком, чем он сам.
Да, все это была правда. Но никто не мог знать, что Тиберий действительно вместе с подозрениями и злостью ощущает некоторую неловкость в присутствии Германика, и не только потому, что Германик был похож на отца — того Друза, каким его запомнил Тиберий. Неловкость рождалась от понимания. Тиберий понимал, что как человек Германик лучше его во всем и, если говорить честно — он куда более достойный император для Рима. И испытывал неотвязное, самого его раздражающее желание понравиться Германику.
Он стал вдруг показывать в сенате примеры удивительной скромности. Когда его называли «государь», он Просил не обижать его таким почтительным обращением. «Я государь для рабов, император для солдат, принцепс для всех остальных», — говорил он. В обращении с сенаторами он стал необычайно вежлив. Даже на язвительные реплики и высказывания по его адресу таких злых на язык людей, как Гатерий или Галл, он начинал свои ответы с таких слов: «Прости, прошу тебя, если я, как сенатор, выскажусь против тебя слишком резко…» — и далее уже говорил по существу. Запретил рассматривать дела об оскорблении его личности: «Если кто неладно обо мне отзовется, я постараюсь разъяснить ему все мои слова и дела; если же он будет упорствовать — я отвечу ему взаимной неприязнью, и только». Он постоянно рассыпался в любезностях перед сенатом: «Я не раз говорил и повторяю, отцы сенаторы, что добрый и благодетельный правитель, обязанный вам столь обширной и полной властью, должен быть всегда слугою сенату, порой — всему народу, а подчас — и отдельным гражданам! Мне не стыдно так говорить, потому что в вашем лице я имел и имею господ и добрых, и справедливых, и милостивых».