Своей первоначальной резиденцией Германик решил сделать остров Родос как наиболее удобное место, почти равноудаленное от Египта, Сирии и Иудеи, Армении и Парфии. И добирался до Родоса он кружным путем, через Египет и Грецию. Он посетил Фивы, остров Лесбос (там Агриппина родила дочь, которую назвали не приносящим счастья именем — Юлия), Трою, греческие малоазийские города. Он сочетал полезное с приятным — наряду с устройством государственных дел уделял много внимания известным местам, где родились знаменитые поэты и древние герои совершали свои подвиги. И повсюду Германик оставлял хорошее впечатление — он не страдал такой болезнью, как римская заносчивость, за которую римлян в основном и не любят во всем мире. К Германику мог обращаться за помощью кто угодно — от пастуха до вельможи, и всех он терпеливо выслушивал и, если мог и считал нужным помочь, помогал. Он не придерживался той точки зрения, что если римлянин отдает дань уважения чужеземным странам и городам, то этим самым он принижает величие Рима. Наоборот, отношение к Риму становилось тем лучше, чем больше местные жители замечали, что представитель Рима относится к ним с уважением. Афинян Германик покорил, например, тем, что подошел к городским воротам один, без всякой охраны, и попросил разрешения войти самому и своей свите. И потом, на торжественном приеме, устроенном Афинами в его честь, произнес большую речь, в которой отдал дань восхищения историей древнего города и множеством его славных уроженцев — философов, поэтов, героев. Стоит ли говорить о чувствах, испытываемых афинянами по отношению к Германику?
Но по следам Германика ринулся Гней Пизон. Торопясь в Антиохию, столицу Сирии, где ему предстояло выполнять служебные обязанности, он тем не менее не пожалел времени на то, чтобы испортить добрые впечатления, возникшие повсюду от визитов Германика, а главное — заявить всему миру, что он, хоть и обязан подчиняться новому наместнику Востока, совершенно этого не желает и нисколько Германика не боится. В Афинах, например, Пизон обрушился на жителей с ругательной речью, называя их потомками рабов и прочего сброда, потому что подлинные афиняне, мол, все погибли в давнишних войнах. И они, говорил Пизон, недостойны уважительного отношения, только такое ничтожество, как Германик, может находить с ними общий язык! Причиной гнева Пизона в данном случае было не одно желание навредить Германику. Некий Теофил, которому Пизон был должен немалую сумму, как раз находился под судом за подлог, и Пизон попросил городских властей помиловать его, надеясь, и не без оснований, что Теофил в благодарность не станет требовать с него возвращения долга. Но Пизону было отказано.
Слухи о поведении Гнея Пизона дошли до Родоса, где поселился Германик. Рассказы о злобных нападках, с которыми Пизон повсюду обрушивался на него, не столько рассердили, сколько удивили Германика. С чего бы это? Никаких личных счетов к нему у Пизона нет и быть не может — их сферы деятельности ни разу не пересекались. Разве что Пизон был родственником Арминия — но ведь это чушь. Зачем этот человек намеренно портит отношения со своим будущим начальником, еще не доехав до Сирии?
Понятливей всех в окружении Германика оказалась Агриппина. Она сразу заподозрила, что поведение Пизона и его супруги Планцины обусловлено не одной только природной наглостью — не такие уж они безмозглые дураки, чтобы не понять, какими неприятностями им это грозит. Следовательно, и Пизон и Планцина уверены в том, что их защитят. Но кто Может защитить их от гнева наместника, облеченного императорскими полномочиями? Только два человека — Тиберий и Ливия. Своими подозрениями Агриппина поделилась с мужем, и Германик, возможно, впервые в жизни задумался о том, что бабка и приемный отец вполне могут желать его смерти, как могли желать смерти его отца и всех других членов рода Юлиев и Клавдиев, что умерли за последнюю пару десятилетий. Он поверил доводам Агриппины, от которых раньше, как благонамеренный гражданин, отмахивался, и пообещал ей, что будет отныне очень осторожен и внимателен в отношениях с Пизоном.