В итоге заварилась такая каша, в которой ничего невозможно было разобрать: все воевали против всех. Один Друз сохранял нейтралитет, якобы ни во что не вмешиваясь. Германцы благополучно истребляли друг друга, Арминий наседал все мощнее, и наконец Маробод, едва сумев вырваться из окружения, прибежал в лагерь к Друзу и попросил убежища. Он обещал, что восточные германцы поклянутся в верности Риму на вечные времена — только бы Друз двинул против Арминия свои легионы.
Друз поступил так: он согласился начать войну с Арминием, но поставил условие — Маробод должен был отправиться в Рим заложником. Это для гарантии, что его подданные не ударят римлянам в спину. Что делать, Маробод согласился.
Восточные германцы поклялись, Друз двинулся на Арминия и оттеснил его — херуски и марсы, еще не забывшие сокрушительных поражений от солдат Германика, сражались не очень храбро и при первой серьезной опасности убегали с поля боя.
Маробод приехал в Рим в качестве то ли союзника, то ли почетного пленника. Второе, наверное, более правильно. Его обласкали (Тиберий все же не удержался от того, чтобы не попенять Марободу на его невмешательство, стоившее Риму многих жизней) и отправили в Равенну, где он потом прожил в роскоши, но без права покидать место жительства, в течение шестнадцати лет, пока не умер от старости и тоски по родине.
В Риме опять был повод для празднеств. Сенат постановил присудить триумфальные украшения и Друзу Младшему — за Германию, и Германику — за Каппадокию, Армению и Коммагену.
Впрочем, главной наградой для Германика оказалась бы весть о том, что Арминий погиб. К сожалению, Германик не узнал об этом. Но Арминий действительно погиб — от рук своих же соотечественников. После того как Маробод был удален из Германии, Арминию захотелось сделаться в ней единоличным правителем, наподобие римского императора. Когда-то пожив в Риме и много узнав об устройстве государства, Арминий так и не смог об этом забыть, и чем больше размышлял, тем больше понимал: государство, управляемое одним человеком, — неплохая вещь. И эту вещь стоит перенять германцам, страдающим от своей разобщенности, живущим в невежестве и лишенным права пользоваться благами цивилизации. Арминий, зная, каким авторитетом он пользуется у своих собратьев, возомнил, что сможет сделаться их императором прямо сейчас. И на собрании союза племен заявил об этом решении, успев даже отдать какой-то приказ. Больше он не успел ничего. Свободолюбивые вожди так были разгневаны, что ими собираются командовать, что тут же набросились на Арминия с мечами и разрубили его на куски.
А Германик, установив порядок в восточных провинциях, тут же занялся следующим важным делом. Он прослышал, что в Египте начинается голод, вызванный неурожаем, хотя, как всем было известно, несколько предыдущих лет в Египте выдались очень урожайными и кладовые там были еще полны зерна. Дело заключалось в том, что хлебные торговцы, желая побольше содрать денег с населения, уговорились между собой держать высокие цены на хлеб. В результате случилось то, что случается всегда, лишь только наступают тяжелые времена: раньше всех деньги кончились у народа, то есть у основного потребителя хлеба. Голод, царящий по соседству с полными закромами, грозил обернуться беспорядками и — еще хуже — гражданской войной. Египет входил в подчиненные Германику провинции. И Германик не мог не озаботиться возникшей там ситуацией.
Он поехал в Египет. Разобраться с хлебными монополистами не составило большого труда — Германик просто довел до их сведения, что тот, кто завтра же не откроет лавки и не станет продавать хлеб по ценам, которые были в прошлом, урожайном, году — будет лишен имущества. И все утряслось.
Попав в Египет, Германик не мог упустить случая совершить по этой удивительной и прекрасной стране основательное путешествие. Несмотря на свой высокий сан, он отправился лишь с небольшим сопровождением, одетый, как местные жители, в простой плащ и сандалии. Ему нечего было опасаться: повсюду его встречали как благодетеля и спасителя, а манера Германика держаться с людьми незаносчиво и доброжелательно вызывала в них прямо-таки восторженную любовь к нему.
Германик осмотрел развалины Фив, где жрецы древних храмов переводили ему надписи на стенах, составленные из загадочных фигур и знаков, — и эти надписи гласили, каким могучим городом были Фивы в далеком прошлом, сколько золота и серебра хранилось в храмовых и дворцовых подвалах, сколько зерна собиралось в житницы и скота — в стойла. Особенно Германика поразило количество вооруженных воинов, которое Фивы могли выставить против врага в один миг: написано было, что семьсот тысяч человек. В это с трудом верилось — один город обладал ста двадцатью легионами, если по римскому счету! Куда же все это подевалось? Людям и времени не под силу было уничтожить такое величие, такую мощь. Без сомнения, боги лишили Египет его былой силы.