Осмотрел также Германик и другие чудеса — пирамиды, возвышающиеся как горы, статую бога Мемнона, которая на восходе солнца начинала петь человеческим голосом, искусственные озера для нильских вод. Он с большим удовольствием еще надолго бы задержался в Египте — так ему здесь понравилось. Но долг службы повелевал ему вернуться к своим делам. И Германик, хотя его и уговаривали друзья, ссылаясь на недобрые приметы (во время осмотра храма Аписа священный бык при виде Германика тут же убежал в стойло, будто чего-то испугавшись), вначале съездить в Рим, чтобы заручиться дополнительной поддержкой против Пизона и План-цины, все же отправился в Антиохию.
Перед своим египетским вояжем он принял некоторые меры, чтобы спокойнее было на душе. Во-первых, он убрал из Сирии Вонона — по просьбе парфянских послов, которые жаловались на то, что Вонон подстрекает некоторых их соотечественников к мятежу. И заодно решив прекратить общение Вонона с Пи-зоном и Планциной. Во-вторых, Германик приказал Пизону отправить в Армению два легиона, на всякий случай, для поддержки новоизбранного царя Артаксия. Ну и, в-третьих, конечно, сделал несколько распоряжений по Сирии, касающихся наведения порядка в войсках, обеспечения управления городами и прочего, входящего в прямые обязанности Пизона. Распоряжения Германика были отданы с жесткостью, не допускавшей возражений. После этого Вонона повезли в Кили-кию, а Германик поехал в Египет, уверенный, что теперь уж Пизон не посмеет его ослушаться.
Однако, возвратясь из путешествия, он увидел, что в Армению никакие легионы не посылались, а все приказы Пизон либо проигнорировал, либо сделал наоборот. Все люди Германика, оставленные им в Сирии, были сняты Пи-зоном со своих должностей. В армии творился совсем уже полный развал: солдаты только тем и занимались, что, разбившись на отряды, грабили население. Вопли и стенания сирийцев — как простых людей, так и знатных — встречали Германика везде, где бы он ни появился. Взбешенный всем увиденным и услышанным, Германик потребовал у Пизона личной встречи.
Он не мог знать, что Пизон получил от Тиберия особые полномочия. Когда Германик отбыл в Египет, Пизон немедленно доложил об этом Тиберию. Тот испугался: решил, что пасынок наконец-то приступил к осуществлению своих коварных планов. Ведь еще Август запретил крупным военачальникам и гражданским чиновникам, особенно принадлежащим к императорской фамилии, самовольно посещать Египет. Вооружив там небольшое войско, такой человек мог спокойно провозгласить провинцию независимой от Рима — и никакими силами его оттуда уже не выбьешь, потому что подступы к Египту представляют собой как бы оборонительные сооружения, и несколько отрядов успешно могут сдерживать целую армию, как Леонид при Фермопилах[67]. Тиберий был уверен, что Германик, раскусив его истинные замыслы, хочет таким образом спастись. А заодно стать царем Египта и в дальнейшем диктовать Риму свои условия, когда возникнет нужда в египетском хлебе.
В ответном послании Пизону он уже не намекал, а едва ли не требовал смерти Германика. Но для этого необходимо по крайней мере одно условие — чтобы Германик возвратился из Египта. По поводу чего у Тиберия возникали очень большие сомнения.
Но Германик возвратился.
На этот раз он обрушил на Пизона свой гнев. Сирийский губернатор, чья наглость во многом процветала благодаря сдержанности Германика, понял, что надо вести себя потише.
Пизон дошел даже до того, что принялся оправдываться: его, дескать, оклеветали, он борется с разложением армии как может, а что касается жалоб местного населения, то они — часть общего заговора против него, Пизона, который насаждает ненавистные сирийцам римские порядки. Германик не поверил ему ни на грош, но сбавил тон — и предложил вместе разобраться в том, что все-таки происходит в Сирии. Он велел объявить по всей стране, что каждый, кто считает себя обиженным римской властью, может прийти в Антиохию, к специальному месту для судебных разбирательств. Там будет сложен трибунал, возле которого Германик в присутствии губернатора выслушает жалобы все до единой, вплоть до самых незначительных.