Этот случай стал в Риме широко известен. Его наперебой обсуждали, всегда приходя к одному выводу: кажется, Тиберий решил не ограничиваться только Германиком, и жизнь Агриппины и ее детей отныне будет находиться в не меньшей опасности.
Пизон и Планцина приехали в Рим в самом конце года. Несмотря на то, что Германик был похоронен уже около месяца назад, гнев народа против этой супружеской четы не остыл. Поднявшись на корабле по Тибру, они сошли на берег возле мавзолея Августа, чтобы по Фламиниевой дороге добраться до дому. На берегу их ждала возмущенная толпа — и Пизона и Планцину, несомненно, побили бы камнями, если бы Пизон, заблаговременно предупредив о своем приезде, не распорядился обеспечить себе охрану. Он поначалу обратился даже к Друзу Младшему, прося его заступничества как бы в знак благодарности за то, что Друз теперь вышел из тени Германика и стал более заметной фигурой в государстве. Но Друз, к его чести, холодно ответил Пизону, что не может быть заступником убийце своего брата и пусть Пизон не надеется уйти от возмездия.
Пизон и Планцина поселились в своем доме, ожидая суда и вмешательства Тиберия и Ливии.
Тиберий же медлил с судом: он боялся, что при разбирательстве дела всплывут нежелательные факты. Просто так объявить Пизона невиновным было нельзя — это могло послужить сигналом к началу бунта. Но волнений также не избежать, если Пизон, спасая себя и супругу, начнет выставлять Тиберия и Ливию главными виновниками. Тиберий был и растерян и одновременно взбешен. Зачем этому идиоту Пизону потребовалось появляться в Риме? Только для того, чтобы показать всем, каким доверием императора он пользуется? Ему бы отсидеться где-нибудь, пока не утихнет шум вокруг Германика! Может быть, удалось бы устроить его на теплое местечко где-нибудь в Галлии, где он преспокойно прожил бы еще несколько оставшихся ему лет жизни. Но старый наглец хочет непременно быть оправданным с помощью Тиберия по суду, да и еще ведет себя так, словно Тиберий ему невесть чем обязан! Хорошо бы послать ему с Планциной угощение к обеду, которое Ливия приправила бы как положено. Но не получится — римский народ хочет сохранить Пизона до суда живого и трибунам поручено держать его дом под наблюдением.
Стремясь найти выход из трудной ситуации, Тиберий предложил сенаторам, чтоб расследование дела и все допросы Пизона проводил один человек — Валерий Мессала. Он надеялся, что глупость Мессалы, вошедшая даже в поговорку, превратит процесс в затяжной и запутанный спектакль, не лишенный забавности. Но сенаторы единогласно отвергли кандидатуру Мессалы, не боясь его этим обидеть: дело было слишком серьезное, народ сразу бы раскусил, что из суда устраивают фарс. Впрочем, Мессала даже и не заметил, что ему нанесено оскорбление. Большинство сенаторов стали требовать от Тиберия, чтобы расследование вел лично он. Тиберий отказывался, ссылаясь на то, что он — лицо заинтересованное, да к тому же уже стар и слаб (обычная его присказка в сенате), и потому не сможет выдержать напряжения этого процесса. Выбор председателя суда продолжался.
Тут и до Пизона дошло, что Тиберий вовсе не горит желанием защищать его. Он начал нервничать, обратился к нескольким сенаторам, которых хорошо знал, с просьбой взять его дело. Но бывшие знакомые шарахались от Пизона, как от чумного, и если удостаивали его отговорками, то самыми смехотворными — ему стало ясно, что от него отвернулись все и общественным мнением он давно приговорен.
Пизон уже не мог никуда бежать — он очутился в ловушке. Он заметался, ища спасения, — и прибежал к Тиберию, добившись у него аудиенции. И, оставшись с ним с глазу на глаз, сообщил, что у Планцины есть один небольшой, но очень важный документик, который может спасти его, Пизона, жизнь. Тиберий презрительно спросил, что же это за документик, и узнал, что это письмо Ливии Планцине с прямыми указаниями от имени Тиберия, то есть официальное разрешение на убийство.
Пизон совершил ошибку — страшную, но не последнюю в жизни. Тиберий перепугался и разозлился на мать. Оказывается, Пизон был еще опаснее, чем думалось. Огласи он в сенате это письмо — и в тот же день Тиберия с Ливией крючьями сволокут по лестнице Гемоний в Тибр — и никто в Риме пальцем не шевельнет, чтобы помешать наказанию такого немыслимого злодейства, как заговор против всенародного любимца Германика. Сделав над собой чудовищное усилие, Тиберий постарался успокоить Пизона тем, что пообещал ему всяческую поддержку, и тем, что сам возглавит разбирательство — и поскорее выпроводил его. После этого бросился во дворец Ливии.