Силий был умным человеком. А долгая жизнь военного, полная опасностей, сделала его совершенно бесстрашным. В сенате он спокойно выслушал все абсурдные обвинения, не меняя гордой позы и не оправдываясь. Потом, когда обвинители замолкли, сбитые с толку его гордым молчанием, он заговорил — громко и отчетливо, так, чтобы всем было хорошо слышно:
— Все, что я здесь услышал, господа сенаторы, — полный бред, и вы сами это понимаете. Обвинять меня в измене! Меня, который в свое время вместе с Германиком спас империю! Я догадываюсь, зачем меня судят. И приговор ваш мне известен заранее. Так вот что, господа сенаторы. Если кто и приговорит меня к смерти, то это буду я сам! На ваш приговор мне глубоко плевать — так и передайте вот этому старому пакостнику, которого я и по имени не хочу называть! — И Силий небрежно указал пальцем на Тиберия, сидевшего на своем обычном месте на верхней скамье и хватавшего ртом воздух.
В сенате поднялся страшный шум. Все повскакивали на ноги, вопили, грозили Силию кулаками, но он, не обращая внимания больше ни на кого, сошел с трибуны и направился к выходу. Он держался с таким достоинством, что стража не посмела его задержать.
Придя домой, Силий попрощался с семьей и друзьями, вошел в спальню и убил себя мечом.
История эта стала известна всему Риму. Многие граждане гордились Силием, но с грустью говорили, что хотя по неправедному правосудию был нанесен удар, но победил все-таки Тиберий. Судя по всему, он и дальше будет одерживать одну победу за другой — десятками и сотнями, и ничего другого ожидать не следует. Справедливость умерла, из законов остались лишь те, что служат оружием Тиберию. Похороны Силия (его разрешено было похоронить по обычаю, хотя сенат посмертно и признал его изменником) собрали множество народа, но никаких волнений или протестов не получилось.
Тиберий и злился на себя, что допустил оплошность, выбрав такого неудобного противника, и в то же время чувствовал неловкость — что с ним все еще происходило после некоторых, особо грязных дел (он и после смерти Германика испытывал слабые угрызения совести). Но Сеян его всячески утешал, говоря, что главное — уничтожить врагов, а какими средствами, не имеет значения.
— Меня всю жизнь не любили, Сеян, мой друг, — жаловался Тиберий в часы долгих задушевных бесед, — Когда я принял власть, то первое, что бросилось мне в глаза, — это восторженные толпы, что меня приветствовали. Понимаешь, я ощутил, как это приятно, когда тебя так приветствуют. Но, к сожалению, мой дорогой друг, приходится — для их же блага — быть жестоким. И любовь их проходит. Она уже прошла! Они вспомнили, что всегда не любили меня, Сеян!
— А зачем тебе их любовь, цезарь? — недоумевал Сеян. — То, что тебе нужно, — это их страх. Всеобщий страх! Пусть они хоть целыми ночами не спят от ненависти, главное, чтобы боялись! Каждую минуту, каждую секунду чтобы помнили об этом страхе перед тобой. Поверь мне, цезарь, это гораздо лучше какой-то любви и куда приятнее. Любовь коротка и изменчива, она капризна и у каждого возникает по-своему, если вообще возникает. А страх вечен, как скала, как шрам на теле, — и у всех он одинаков!
Такие уговоры хорошо действовали на Тиберия: он успокаивался и чувствовал себя полным сил и готовым к борьбе. И он был благодарен Сеяну.
Тот был просто незаменимым человеком, единственным, от которого у Тиберия не было никаких тайн. Даже про Випсанию Сеян знал — сам догадался каким-то образом, почувствовал. И относился к этой слабости своего хозяина с уважением — если про Сеяна можно было сказать, что он способен испытывать уважение к чему бы то ни было.
Он понимал и другие слабости Тиберия и потакал им. Кому еще мог Тиберий поручить заботу об удовлетворении своих желаний, кроме Сеяна, — и знать, что все останется в секрете? А желания с возрастом не угасали — наоборот, становились все прихотливее.
В подвале дворца Сеян оборудовал специальную комнату, снабженную потайным выходом в густой сад. Называл ее «комнатой наслаждений», что соответствовало истине лишь отчасти, так как наслаждения в ней получал один Тиберий, но не его многочисленные жертвы.