Угодничество и карьеризм повсюду. Провинции заразились этой болезнью от Рима и превзошли его. Ты ведь и сам это знаешь, Тиберий. Не нужно говорить: взяточник, казнокрад, жестокий палач, сладострастник; достаточно сказать: римский проконсул, и всем будет понятно. Что происходит? Судьбу Рима и провинций решают не мужество, не честность, не гражданская доблесть — ее решают деньги, и, что хуже всего, грязные, украденные у народа деньги».
Друз еще много писал в том же духе, перечисляя ненавистные ему пороки общества и государства. Тиберий, читая письмо, был бы рад, если бы Друз этим и ограничился, заключив свои сетования печальным выводом, что, мол, ничего не поделаешь, придется жить в такой стране, какая есть. Рассуждать об утраченной свободе пока не возбранялось, о ней в. той или иной степени говорили почти все, и даже сам Август любил на людях пожаловаться: он-де устал от чрезмерного почитания и покорности своих подданных и подумывает об уходе на покой с полной передачей власти сенату. Тиберий надеялся: кроме возмущения, в письме Друза ничего не будет, и Август, прочитав письмо, со многим согласится и забудет. Но ожидания Тиберия не оправдались.
«Надо что-то делать, брат, — писал дальше Друз. — Собственно говоря, я уже давно знаю что. Во-первых, мы оба убедим Августа отказаться от единоличной власти. В конце концов, поступил же так диктатор Сулла[34] в свое время! Он за год, будучи диктатором, добился мира — и ушел в отставку, заявив, что его миссия выполнена. Что сможет Август возразить против такого блистательного примера? Нас с тобой, милый брат, он послушает скорее, чем кого бы то ни было, потому что за нами реальная сила — наши легионы, и каждый наш солдат или офицер в душе носит больше свободы, чем нынешний сенат.
Важным условием для восстановления республики будет лишение нашей матери Ливии доступа к управлению государством (в первую очередь Августом). Ей придется присвоить почетное звание вроде матери отечества и отправить на отдых. О, с Ливией будет сложнее, чем с Августом! И здесь надо быть готовыми к самому неприятному: если она воспротивится нашему с тобой решению, то придется найти какой-нибудь другой, более действенный, способ, чтобы утихомирить ее. Я говорю не о ее смерти, а всего лишь о временной изоляции. Отдаленный остров с хорошим климатом, полный набор удобств и услуг, к которым она привыкла. Прялка, наконец, — ведь каждая уважающая себя (и уважаемая обществом) римская матрона должна все время прясть.
Действовать надо незамедлительно, Тиберий. Время идет, и Август все глубже погружается в трясину властолюбия. Порой и в гражданских делах требуется талант полководца — а он-то у тебя есть. Осмотрись на месте как следует и дай мне знать, когда приезжать в Рим и брать ли с собой войска. Письмо мне пошли со своим гонцом — нельзя, чтобы оно попало в руки Ливии».
Вечером того же дня Ливия в присутствии Августа прочла письмо вслух. Она несколько раз прерывала чтение, словно слезы душили ее и мешали читать. В конце письма была приписка: Друз сообщал, что на днях упал с коня и повредил ногу — так сильно, что пока не может ходить и его носят на носилках, словно старика или императора. Ливия сделала вид, что несчастье с Друзом как раз больше всего огорчило ее.
— Бедный мальчик! Как ему, наверное, больно! — вскричала она и прикрыла лицо письмом. Простояв так немного, она оправилась от приступа сострадания и взглянула на Августа.
По его лицу нельзя было понять, насколько Август рассержен на Друза. Скорее он казался озабоченным.
— Мне думается, что Друз просто болен, — после долгого молчания произнес Август, — Я не о ноге сломанной говорю. Нога — это пустяк, как сломалась, так и зарастет. У него котелок не варит, вот что.
— Ты думаешь, он сошел с ума, дорогой? — спросила Ливия, — А мне так не показалось. Он был совершенно нормален.
— Да ты не знаешь. Я тебе не рассказывал. — Август задумчиво почесывал подбородок. — Мы ведь с Друзом много беседовали в его последний приезд. Там, в Германии, всякая чертовщина начала твориться. То ночью голоса из леса звучат, велят нам убираться оттуда. Это, наверное, их божки шалят. То баба какая-то по лагерю разгуливает, вся белая и высотой с дерево. Недолго рехнуться.
— О боги! Несчастный мой сын, — пробормотала Ливия. Она внутри вся кипела от ярости, потому что Август как бы не заметил оскорблений в письме по ее адресу, — Я немедленно пошлю ему лекаря из самых лучших.
— Хорошая мысль! — оживился Август, — Пошли к нему лекаря да передай от меня: пусть выздоравливает и поскорее возвращается. Я уже скучаю по нашему Друзу. С ним так интересно было спорить! К тому же он мне нужен в Риме. Вообще не понимаю: зачем я тебя послушался, дорогая, и послал его в Германию?