Ливия только передернула плечами. Август не заметил этого движения и обратил внимание на пасынка, неподвижно стоявшего в стороне во все время чтения письма.
— Заменишь его в Германии, Тиберий?
— С радостью, — после некоторой паузы ответил Тиберий. — Прикажи, и я тотчас отправлюсь.
— Нет, нет, — вмешалась Ливия. — Пусть Тиберий еще немного побудет в Риме.
Она даже злиться перестала — так была удивлена недальновидностью мужа. Разве он не понял из письма, что братьев нельзя сводить вместе? Он совсем потерял чутье. Он разбаловался — ведь уже давно его мозгами и чутьем была она, Ливия.
Решили сделать так, как она и предложила: послать к бедному Друзу лучшего врача (Ливия это брала на себя), Тиберию же пока надлежало жить и работать в Риме, дожидаясь, когда можно будет заменить брата при его войсках. Август был доволен — в конце концов все устроится так, как хотелось: вернется Друз, а Тиберий (по-прежнему вызывающий неприязнь) уберется с глаз долой. Пусть на диких германцев тратит свою угрюмость и прочие таланты.
Лекарь с целым мешком снадобий из личной аптеки Ливии отправился в тот же день в Германию.
Для Тиберия наступило время тяжелых раздумий. Он не сомневался в исходе лечения, назначенного брату Ливией. Он понимал, что своим предательством по отношению к Друзу сильно расположил мать к себе, — и это можно было считать едва ли не самой главной его победой. Но каковы потери? А они таковы: Тиберий лишается единственного близкого человека и остается совсем один. Стоит ли эта утрата большего сожаления, чем сожаление по поводу собственной смерти?
И в какой-то момент горького прозрения Тиберий понял, что совершил непоправимую ошибку. Не в том даже дело, что рядом с братом, во главе преданных легионов он чувствовал бы себя в безопасности. Но будет ли ему уж так нужна своя жизнь, если в ней не будет улыбки брата, его шуток, его радушия и готовности всегда прийти на помощь?
Тиберий ужаснулся. Ночью ему приснился сон, в котором он стоял на крошечном каменном островке, окруженный со всех сторон мрачной бездной. Эта черная пустота, казалось, только и ждала, когда он оступится и упадет вниз, — она беззвучно поглотит его, и ничего в мире больше не останется. Ничего нет страшнее, чем погибать в полном одиночестве!
Он кинулся к Августу (ни о чем не сказав матери). Горячо просил удивленного принцепса отпустить его к брату. Его томят зловещие предчувствия, говорил Тиберий. Ему верится, что Друзу сейчас нужны не столько лекарства, сколько присутствие рядом родного человека. Август, подумав, дал свое согласие. И, к удивлению Тиберия, мать, узнавшая о его отъезде последней, никак не выразила своего неудовольствия. Напротив — одобрила такой благородный порыв души.
Взяв с собой десять человек охраны и несколько сменных, лично отобранных из императорского табуна лошадей, Тиберий бросился в путь. Он гнал и гнал вперед, не позволяя отдыхать ни себе, ни сопровождающим. Ему жаль было терять время на отдых.
Он находился в дороге три дня, покрыв расстояние в шестьсот миль и проспав лишь несколько часов — и то в повозке, которую приказал гнать не останавливаясь. Усталых лошадей он менял на каждой почтовой станции, в каждом селении, попадавшемся на его пути.
Лагерь, в котором Друз Старший залечивал поврежденную ногу, находился в самом сердце покоренных Римом германских областей — на реке Сааль, неподалеку от этого места впадавшей в Рейн. Собственно говоря, эти места только номинально считались покорными империи, потому что там не велось очевидных боевых действий и даже удавалось собирать кое-какую дань. Но германцы оставались германцами, их лояльность к власти Рима была притворной, и любой вождь, который мог собрать под свои знамена хотя бы сотню головорезов, днем и ночью мечтал о каком-нибудь «подвиге» вроде нападения на одинокий римский патруль, на обоз с продовольствием или почтовую экспедицию. Тиберий, уже находясь в полудне пути от саальского лагеря, тоже не избежал стычки с германцами. На его отряд напали внезапно, из густых зарослей, что по обе стороны дороги. В любое другое время Тиберий повел бы себя как профессиональный военный: построил бы небольшие силы в боевой порядок и атаковал сам. Причем, не смущаясь превосходством противника в численности, потому что никакая толпа варваров не выдержит римского организованного строя.
В этот раз Тиберию даже в голову не пришло воевать: жаль было тратить на это время. Друз находился совсем недалеко, и — кто знает? — может быть, его еще можно было предупредить о грозящей ему опасности. Пока германцы, вопя и размахивая дубинами, окружали его небольшой отряд, Тиберий, не отдав даже никакого распоряжения центуриону, сшиб конем двух германцев и бросился дальше. Ему вслед кинули несколько копий, но не попали. Сопровождавший его отряд, конечно, весь был уничтожен.