Уже темнело, когда Тиберий достиг места назначения. Стража, охранявшая лагерь, вначале не узнала его и встретила весьма недружелюбно, но он назвался, потребовал осветить себе лицо — и оторопевшие воины вытянулись в струнку. Он тут же спросил, как здоровье Друза. Он болен, ответили ему.
Тиберий не сразу зашел в палатку брата. Вначале, чтобы быть уверенным в своих догадках, ему нужно было повидать лекаря, посланного Ливией, и кое о чем расспросить его.
Оказалось, что сегодня утром лекарь уже уехал, сопровождаемый целым корпусом стражи, которая и привезла его сюда несколько дней назад. Очевидно, Тиберий разминулся с ним в Альпах, поехав не по той дороге.
Прибежал испуганный префект лагеря. Ему доложили, что приехало высокое римское начальство, и он не мог понять, что означает такой визит, да еще на ночь глядя. Узнав Тиберия, поприветствовал его и сокрушенно покачал головой:
— Горе, трибун, большое горе. Твой брат, наверное, не переживет этой ночи.
— Почему отпустили лекаря? — спросил Тиберий. Ему уже было все ясно, но хотелось прояснить обстановку и для других. — Как ты мог отпустить врача, когда брат так болен?
— Он сказал, что бессилен помочь. К тому же при нем было письмо императора Августа с приказом ни в чем не препятствовать. Это особенно подчеркивалось, — растерянно объяснил префект.
Не дослушав его, Тиберий прошел в палатку Друза. Войдя и опустив за собой полог, он остановился — так поразил его тяжелый запах гниющего мяса, который не могли перебить даже курившие по углам палатки благовония в треножниках из бронзы. Вестовой Друза, находившийся тут же, испуганно глянул на Тиберия и поспешно стал зажигать дополнительные светильники, чтобы братья могли как следует рассмотреть друг друга во время этой печальной встречи.
Друз лежал на высокой постели, укрытый до половины простым солдатским плащом. Рядом с постелью стоял на подставке большой таз, полный ароматической воды, и валялись на полу бинты, выпачканные кровью и гноем. Дыхание Друза было тяжелым, как во сне, но он не спал. Узнав брата, он попробовал приветствовать его — чуть шевельнул обессиленной рукой.
Тиберий подошел к постели и сел на услужливо подставленный вестовым высокий табурет. Глядя на умирающего брата, который, в сущности, уже не был тем Друзом, что раньше, и никогда им снова не будет, Тиберий подумал, что, наверное, напрасно затеял эту сумасшедшую попытку его спасти. Рисковать жизнью, пробираясь по глухим тропам среди враждебных племен, а самое главное, навлекая на себя гнев Ливии, можно было ради живого и веселого брата, а не ради этого съедаемого гангреной полутрупа. Тиберий сомневался даже — видит ли его Друз, узнаёт ли. Повидав за долгую военную службу достаточно умирающих от этого гибельного жара, Тиберий знал, что их постоянный спутник — бред, и именно в нем такие больные ищут милосердного укрытия от суровой жизненной правды, которая для них всех одна, — скоро предстоит умереть.
Друз, однако, был в сознании.
— Пришла пора прощаться, Тиберий, — тихо, но ясно произнес он, — Прости, что не встретил тебя как следует. Завтра утром, — Друз попытался улыбнуться, — тебе окажут все почести… А возможно, и мне, в последний раз… Забавно, правда?
Тиберию пришло в голову спросить — для собственной убежденности:
— Ты принимал лекарства, которые послала тебе мать?
Теперь улыбка удалась Друзу лучше.
— Нет… Не принимал. Передай матери, что ее помощь не потребовалась. Я и без ее лекарств умираю.
— Нет! — крикнул вдруг Тиберий, сам не зная зачем, — Ты не должен умирать, брат! Надо скорее отнять ногу! И тогда ты можешь поправиться!
— Поздно, — прошептал Друз. Он пошевелил пальцами, и Тиберий понял: предлагает поднять покрывало и убедиться. Заранее чувствуя отвращение к тому, что сейчас увидит, он взял укрывавший Друза солдатский плащ за самый краешек и отбросил в сторону.
Увиденное оказалось даже хуже, чем он ожидал. Бедро было красно-синим, глянцевым, словно раздутым изнутри, а голень — совсем почерневшей, и видно было, что от нее уже начали отваливаться куски сгнившей плоти. Но это было не самое страшное. Страшнее всего было то, что и другая нога, и живот Друза темнели такими же синеватыми пятнами. Ему оставалось жить совсем немного, может быть несколько минут. Тиберий медленно и осторожно прикрыл брата плащом. Надеяться (если он и надеялся на что-то) больше не приходилось. Брат уходил навсегда.