Следующий год был ознаменован многими событиями — как радостными, так и печальными. Сенат наконец постановил месяц секстилий переименовать в август, что давно уже собирался сделать, но не мог из-за возражений самого Августа. В знак огромного уважения к супруге императора и в качестве хоть какого-то утешения в ее материнском горе сенат постановил также воздвигнуть мраморные изваяния Ливии в четырех общественных местах. Все эти решения сената были встречены народом с радостью.
Умер знаменитый поэт Гораций, любимец Августа и всего народа. Автор стихов и торжественных песен, известных каждому римскому гражданину, тихо скончался в своей сабинской вилле, ненадолго пережив Мецената, который и подарил Горацию эту виллу. Смерть двоих столь замечательных людей, бесспорно, нанесла Риму непоправимый ущерб.
Год выдался не изобильным, хотя и не наказал римлян за их прегрешения неурожаем. Зимой хлеб вырос в цене, но ненадолго, и вскоре снова подешевел за счет императорских хлебных раздач. К весне, едва стали утихать зимние морские бури, из Египта пришло несколько больших кораблей, груженных зерном, и все опасения, что до нового урожая придется подтянуть пояса потуже, рассеялись. По случаю благополучной доставки египетского хлеба Август устроил праздник с гладиаторскими боями и состязанием колесниц. Праздничные мероприятия вызвали в народе сильное воодушевление: разве не затем, в конце концов, живет истинный римлянин, чтобы, имея хлеба в достатке, наслаждаться зрелищами, достойными его взора? В гладиаторских боях и поединках с дикими зверями, доставляемыми из Африки, погибло около десяти человек и большое множество этих самых диких зверей. Публика могла быть довольна.
Вся государственная и светская жизнь Рима прошла без участия Тиберия. Он почти сразу после похорон Друза был назначен Августом на его место и отбыл в Германию. Тиберий, впрочем, был даже рад такому назначению, но выговорил у Ливии одно условие: Юлия должна была остаться дома.
Она, как истинная римская матрона, готова была сопровождать мужа и в этом походе, но Тиберий постарался этого не допустить. Один вид Юлии (которую, несмотря на зрелые годы и пышность форм, многие считали весьма привлекательной и аппетитной) вызывал у Тиберия тошноту. Незадолго до отъезда он случайно встретил на улице Випсанию, свою бывшую жену и любовь, — и было замечено, что он долго стоял столбом и смотрел ей вслед, а на глазах его блестели слезы. Так что Тиберий представил Августу положение в Германии столь опасным, а грядущие военные действия столь обширными, что император и впрямь решил, что Юлии лучше поберечь себя.
Тиберий окончательно разлюбил жену. Его в Юлии раздражало все. Самым горячим его желанием было развестись с ней, а то, что это было пока невозможно, делало ненависть Тиберия к Юлии еще сильнее. Когда-то он мечтал об уединенной жизни на красивом острове. Предстоящая война в какой-то мере и была для Тиберия таким островом.
После смерти брата Тиберий сделался в римской армии самым крупным военачальником (после Августа), и по праву. Даже отношение к его строгостям в войсках переменилось: каким бы строгим и требовательным ни был главнокомандующий, но с ним римская армия не потерпела ни одной неудачи и не понесла сколько-нибудь значительных людских потерь. Можно было надеяться, что так будет и в дальнейшем. Тиберий прибыл к германским войскам и был встречен с большим воодушевлением и восторгом. На него как бы падал отсвет той любви, которую солдаты испытывали к Друзу.
Сам Тиберий, как командир, нисколько не переменился, но зато неожиданно стал другим армейский дух: теперь неукоснительное соблюдение жестких правил дисциплины стало самими солдатами рассматриваться как некая доблесть. А те, кому довелось сражаться под началом Тиберия, посматривали свысока на всех прочих. Их ветеранство как бы считалось более заслуженным.
Однако солдат есть солдат. Бывает, что он готов переносить опасности войны и тяготы дисциплины с большой стойкостью и даже гордиться своей нелегкой судьбой. Но это чувство в солдате необходимо подпитывать — то похвалой, то временным послаблением, а то и просто сочувствием. Ничего этого солдаты, воодушевившиеся было утверждением Тиберия на месте верховного главнокомандующего, от него не дождались. Тиберий по-прежнему относился к солдатам и офицерам не как к соратникам и боевым товарищам, а как к имуществу.