Игра в прятки с врагом в ожидании подходящего момента продолжалась почти год. Мелкие стычки с подвижными отрядами германцев (охотно оставляющих поле боя, если они получали хоть какой-нибудь отпор), вместо того чтобы вносить в римские ряды панику и нервозность, на что германцы надеялись, странным образом укрепляли римский воинский дух. Тиберию на руку были эти разбойничьи наскоки варваров — они не позволяли солдатам расслабляться и даже самых необстрелянных новичков приучали к вкусу победы. Беспокойства и разброд скорее овладевали самими германцами, не умевшими долго находиться в военных полевых условиях. Их дело было — лихой налет, короткая схватка с опешившим от неожиданности противником, грабеж — следующее за всем этим многодневное беспробудное веселье: сжигание пленников на жертвенных кострах, обмен добычей и поглощение невероятных количеств хмельного германского напитка, приготовляемого путем варки зерна с добавлением хмеля и пахучих трав. Мятежный порыв германцев понемногу таял перед спокойствием и мощью римской военной машины, как кусок льда тает возле пышущего жаром очага.
Весной, когда разлившиеся речки и ручьи уже вошли в свои русла, подсохли болота и долины между лесистыми горами покрылись молодой травкой, произошла решающая битва. В одной из таких долин выстроенные в боевой порядок легионы Тиберия были атакованы германцами, скатившимися в долину, как талая вода, с трех сторон. Удар многочисленного вражеского войска был ужасен, но римляне, не дрогнув, выдержали его. Перед боем Тиберий произнес перед войском речь, в которой сказал, что самое главное — вынести этот первый удар: в нем, как правило, варвары расходуют всю свою храбрость. Так вышло и в этот раз. Выставленные навстречу врагу римские копья не пустили вперед конницу, лучники из вспомогательного войска засыпали топчущихся на земле германских всадников стрелами — и стоило первым рядам нападавших дрогнуть и отступить, спасаясь от дождя смертоносных стрел, как тут же начала отступление и вся остальная масса противника. Римской коннице, которую, как всегда, возглавил сам Тиберий, оставалось только преследовать германцев и рубить их, настигая. Поражение союза племен было столь сокрушительным, что, как показали дальнейшие события, Германия успокоилась на добрый десяток лет.
Подсчитали убитых врагов, пленных и трофеи. На это ушло несколько дней. Теперь главнокомандующий, без сомнения, мог надеяться на большой триумф, ибо армия под его началом совершила действительно великий подвиг, суливший Риму много лет спокойствия и уменьшивший количество его врагов почти на десять тысяч человек. Для собранного на поле боя германского оружия не хватало телег — их приходилось делать еще и еще. А цепи для пленных? Их тоже потребовалось очень много — и для этого было построено несколько дополнительных кузниц, где наскоро переплавлялся всякий железный хлам, и сотни тех же пленных день и ночь ковали — звено за звеном оковы для самих себя. В долине, где произошло сражение, Тиберий поставил памятник в ознаменование великой победы и посвятил его Августу. В Рим была срочно отправлена победная реляция.
Потекли дни в ожидании ответа. Через месяц он пришел — и оказался для Тиберия благоприятным сверх всяких надежд-Ему написал сам Август — и это было едва ли не первым неофициальным письмом, которое император послал своему нелюбимому пасынку.
Письмо было необычайно теплым. В нем Август называл Тиберия милым сыном, косвенно просил прощения за то, что до сих пор не очень много уделял ему внимания и ласки (все из-за большой занятости) и не оценивал как нужно выдающиеся заслуги Тиберия перед Римом. Но теперь, писал Август, такому несправедливому положению пришел конец. Он уже внес в сенат предложение о том, чтобы Тиберию был присужден большой триумф и, сверх того, присвоено право на некие триумфальные украшения: расшитую тогу, по которой все будут узнавать о победах триумфатора, золотой жезл, а также будет построена арка в честь его побед и воздвигнуты статуи во всех общественных местах. Такая награда еще никому не присуждалась. В заключение Август сообщал, что с нетерпением ждет Тиберия в Риме, и не только из-за желания поскорее отпраздновать его триумф, но и потому, что просто соскучился по общению с ним (в котором так долго себе отказывал) и теперь надеется наверстать упущенное.
Тиберий должен был обдумать новую ситуацию — с Августом в роли заботливого и любящего отца. Сомнений не было: письмо написано под диктовку Ливии, и, конечно, матери он обязан внезапно вспыхнувшей любовью императора. Из этого можно было также заключить, что положение Юлии во дворце стало незавидным: ее жалобы на холодность и презрение к ней Тиберия, видимо, потеряли для Августа прежнюю остроту. Здесь тоже, конечно, не обошлось без Ливии. Догадавшись обо всем этом, Тиберий даже испытал к нелюбимой жене нечто вроде сочувствия: вот и до Юлии дошел черед. Каково будет ей, всю жизнь как растение в теплице гревшейся под лучами отцовского обожания, теперь (в ее-то годы) видеть, что Август из-за происков мачехи заменяет ее в своем сердце Тиберием, тем самым Тиберием, который так ее оскорблял.