Но, в общем проблема Юлии была куда меньше другой проблемы — ее старшие дети, Гай и Луций! В особенности Гай, готовящийся справить свое совершеннолетие и вслед за этим наверняка рассчитывающий получить какую-нибудь важную должность в обход всех правил и сроков. И Луций, что всего на год младше Гая, — они оба ненавидели Тиберия, и вовсе не потому, что он плохо обращался с их матерью. Он был их потенциальным соперником в споре за наследование императорского трона! И соперником очень опасным. На их стороне была любовь Августа, их обоих усыновившего. Но на стороне Тиберия было множество заслуг перед отечеством, огромный государственный и военный опыт и, самое главное, поддержка Ливии! Что перевесит? Что окажется важнее в глазах сената и народа, когда Август умрет (а ведь этого, наверное, недолго ждать)?
Значит, понял Тиберий, матушка сумела заставить Августа пренебречь мнением Гая и Луция и тем самым ущемила их гордость и юношеское тщеславие. Но неужели она не понимала, что это еще больше усилит их ненависть? Вывод один: Ливия нарочно стремится сделать вражду Гая и Луция к Тиберию еще более сильной. Но зачем ей это нужно?
Приветливое письмо императора не принесло Тиберию радости. Напротив — оно погрузило его в глубокую печальную задумчивость. Ему вдруг стала отвратительной мысль о том, что надо возвращаться в Рим, в этот проклятый город, где вечно будешь ощущать опасность и страх гораздо большие, чем на войне. Яд в кубке с вином убивает гораздо вернее, чем копье германца. Но германец, побежденный тобой, все же испытывает к тебе какое-то варварское уважение, его можно взять в свою личную стражу и быть уверенным, что он умрет, защищая тебя. А в Риме от кого Тиберию ждать уважения и верности? А если не уважения и верности, то хотя бы простого доброго отношения к себе?
Он не нуждался в друзьях и родственниках, его не радовали предстоящие почести. Ему не хотелось ехать в Рим, но также не хотелось и оставаться здесь. Тиберию хотелось одного — покоя. Ему до смерти надоели и лишения войны, и неприятности государственной службы.
Он решил, что по возвращении в столицу станет просить Августа о своей отставке.
8— Отечеству нужно, милый Тиберий, чтобы мы наконец помирились, — сказал Август в своей обычной полушутливой манере. — Бабам на рынках и то есть о чем болтать. Так что давай-ка не куксись.
Тиберий натянуто улыбнулся, чтобы как-то ответить на слова императора. Действительно, пришла пора помириться. Августу лучше знать — с кем ему быть в ссоре, а с кем Не быть.
Разговор происходил, как всегда, за ужином. На этот раз в триклинии дворца Августа собралось много гостей — кроме близких еще нынешний консул (получивший консульство совместно с Августом) молодой Квинт Гатерий, закадычный друг Азиния Галла, мужа Випсании, а также несколько сенаторов с женами. Поэтому слова Августа, обращенные к Тиберию, носили более политический, нежели родственный характер.
— Я предлагаю выпить за здоровье нашего триумфатора! — провозгласил Август, поднимаясь на ложе с наполненным кубком.
— И за твое здоровье, Цезарь! — поспешно ответил Тиберий. Ему страшно захотелось глотнуть вина, но торопиться пить за себя самого было бы невежливо. Другое дело — за императора.
— За тебя! За тебя, Цезарь! — раздались со всех сторон голоса присутствующих. Август, довольно усмехаясь, поднес к губам золотой сосуд со своим изображением.
Ливия, сидевшая рядом с мужем, недовольно поджала губы: уж слишком легко Август согласился с такой поправкой к тосту за ее сына. Этот тост вчера вечером они долго обсуждали, и Август согласился, что должен его произнести и настоять, чтобы он был выпит именно за Тиберия. Что послужит хорошей иллюстрацией для сенаторов и назиданием для молодого Гая, то и дело бросающего в сторону Тиберия презрительные взгляды. «Августу придется сделать серьезный выговор, — подумала Ливия. Он к старости делается каким-то уж вовсе легкомысленным, словно мальчишка».
Однако через мгновение лицо Ливии снова обрело приветливость: ужин продолжался и ни в коем случае нельзя было портить настроение гостям. Но и оставлять происшедшее без поправок тоже нельзя.