— Я все же хочу провозгласить тост именно за тебя, мой отважный сын, — слегка повысив голос, обратилась она к Тиберию, — За твои неустанные труды и подвиги, которыми отечество и Август обязаны тебе, как никому другому!
Она сказала еще несколько слов в таком же роде, обводя взглядом собравшихся, и от ее взгляда даже рабы, обслуживавшие гостей и хозяев, зашевелились побыстрее, наполняя кубки, подставляемые со всех сторон. Даже Гай, сидевший по другую сторону от Августа, протянул рабу с кувшином кубок. Ливия могла быть довольна, но все же процедуре не хватало чего-то важного, несмотря на послушно поднятые чаши. Не хватало сердечности, той самой, что сопутствует тостам за здоровье Августа или того же молокососа Гая. Положение спасла жена одного из сенаторов, кубышка Марция.
— И правда! Мне так хочется выпить за здоровье твоего мужа, дорогая! — пропищала она, обращаясь к Юлии. — Ты такая счастливая! Я бы на твоем месте просто ревновала его ко всем красивым женщинам! — И она послала Тиберию улыбку, от которой его передернуло.
Общий смех, вызванный словами дурочки Марции, был вполне добродушным. Засмеялся даже Август, не обратив внимания на побагровевшую от стыда Юлию. Впрочем, это могло быть не стыдом, а целомудренной стыдливостью.
Ужин продолжался под веселые и шумные разговоры о всякой всячине. Без сомнения, это был один из самых приятных ужинов за последнее время, не омраченный ни политикой, ни ссорами, ни дурным настроением императора. Лишь одному человеку он причинил некоторые неудобства — самому Тиберию, потому что ему до завершения пиршества пришлось окружать Юлию заботой и вниманием, следить, чтобы ее блюдо не оставалось пустым и, стиснув зубы, отвечать на все ее глупые вопросы о том, какая погода была в Германии и страшно ли, когда происходит сражение. Тиберий видел, что жена, имевшая полное представление о том, о чем спрашивала (бывала и в Германии, видела и сражения), на самом деле старается заслужить его расположение, заставить его хотя бы поговорить с ней по-доброму. Под внимательными взорами гостей Тиберию приходилось поддерживать глупейший разговор с Юлией, даже придавать голосу некую ласковость, и он со злостью смотрел, как Юлия становится все более оживленной, глаза ее начинают блестеть знакомым возбужденным блеском, который немало пугал его во времена их непродолжительной супружеской близости. Она явно считала, что добивается успеха и кладет начало новому этапу их отношений. Какая пошлость — измотанный в боях муж возвращается в объятия любящей жены! Старая раскормленная корова, наплодившая ненавистных Тиберию выродков. Во все время ужина Юлия то и дело принималась поигрывать красивым ожерельем из синих сапфиров, которые Тиберию пришлось ей подарить на глазах у Августа. Юлии хотелось, чтобы все заметили, как ей приятен подарок и как щедр к ней Тиберий, подаривший столь дорогую вещь.
Под самый конец ужина Август завел разговор о делах.
— Да, милые мои, — сказал он, подперев щеку ладонью и ни к кому конкретно не обращаясь, — Мы славно повеселились нынче. Большое испытание для наших животов. Ибо, — он наставительно поднял палец, — живот болит от двух вещей: от смеха и чрезмерной пищи! И это хорошо, потому что тяжесть в желудке не дает нам забыть о бренности существования.
— Эта мысль совсем не к месту, — попыталась остановить мужа Ливия. Но Август ее не слушал.
— Мне давно уже не дает покоя вот что. Мы тут обжираемся, веселимся, а что делает в это время наш народ? Те самые простые римские граждане, о благе которых мы долдоним повсюду?
— Мне думается, Цезарь — то же, что и мы, — удивленно вскинув брови, ответил консул Гатерий. Ему, как старшему после Августа народному попечителю, не следовало оставлять такой вопрос без внимания, — Римляне от мала до велика празднуют замечательную победу нашего Тиберия Нерона и пьют за его и твое здоровье.
— А, нет, — пренебрежительно отмахнулся Август. — Я не про это говорю. То, что сегодня в Риме все лыка не вяжут, — не такой уж секрет. Я вообще говорю: как живет народ? Не вы, господа сенаторы, и не прочие богатеи, а простой народ? А ведь это, — Август вновь поднял указательный палец, — главное, что должен знать всякий правитель. Мы видим наш народ только во время праздников, когда он собирается, чтобы на нас поглазеть и в надежде получить горсть медяков. И становится толпой, намерения которой и так ясны. Но вот чем живут люди, трудно ли им, не таят ли они на нас зла за то, что мы дерем с них слишком много шкур? Вот об этом я думаю.
— У меня нет сведений о недовольстве, Цезарь, — убежденно сказал Гатерий.