Он рисковал добиться совсем противоположного. С его заслугами и опытом он, без сомнения, был втором в империи человеком после Августа (если не считать Ливии). И Август, сам того, может быть, не понимая, уже не мог обойтись без Тиберия. Его некем было заменить — ни на гражданском, ни на военном поприще. До Тиберия понемногу стало доходить, что, обратись он к императору с просьбой об отставке, Август не отпустит его ни за что. Зная характер Августа, можно было даже предположить, что тот пригрозит Тиберию смертью, если услышит подобную просьбу. Работай, грязная скотина, и не открывай рта! Тяни лямку, пока не сдохнешь, — вот и весь твой скотский удел.
Может быть, статус второго человека в государстве и принес бы Тиберию некоторое удовлетворение. Но дело заключалось в том, что по закону (со всеми вытекающими последствиями) вторым человеком был усыновленный императором юный Гай Цезарь, за ним — его родной брат Луций, и даже маленький Агриппа Постум, которого только что усыновил Август вслед за братьями, занимал официально более высокое положение, чем Тиберий.
Он был никто, просто сын Ливии и отставной военный. Место Тиберия в армии уже было занято, вернее, поделено между несколькими менее крупными, чем он, военачальниками. По гражданской же части ему как-то не вышло никакой прямой должности. Собственно говоря, Тиберий принял бы лишь консульство или звание народного трибуна, но Август не торопился предлагать ему их, а сам Тиберий, с детства привыкший ничего не просить, сейчас тем более не просил, опасаясь, что император сыграет с ним какую-нибудь злую шутку, назначив, к примеру, квестором наравне с парой-тройкой юнцов, только что отпраздновавших свое совершеннолетие. Август вполне мог так поступить! И еще произнес бы в сенате всем на потеху речь о том, что в Римском государстве все должности почетны, если их исполнять с должным старанием.
Тиберий чувствовал себя и впрямь животным, посаженным в клетку, вокруг которой вдобавок крутятся наглые мальчишки и тычут в него палками под одобрительный смех товарищей. И вырваться невозможно, и наглецов никак не достать, а если попытаешься, то служитель зверинца изобьет или лишит пищи.
Роль мальчишек, мучающих беззащитного зверя, с успехом исполняли Гай и Луций. Оба уже были совершеннолетними, сменили юношеские претексты[35] на взрослые тоги и носили на тогах широкие красные полосы. Держались братья всегда вместе, а с ними — огромная свита друзей и льстецов, поминутно твердившая им, что скоро один из них займет императорский трон — и вот уж тогда-то можно будет развернуться как следует. Если человека уверять постоянно, что он — самый лучший из всех, то человек очень скоро этому поверит и всю оставшуюся жизнь будет верить. Такова природа человека. Гай и Луций, выслушивающие ежедневно в свой адрес потоки славословий, превратились в надменных и властолюбивых гордецов. (Ливия щедро снабжала их деньгами, поэтому круг льстивых друзей возле них все расширялся.) Соплякам также во многом потворствовал Август: у них хватало ума держаться с приемным отцом почтительно, и каждая встреча Августа с ними оставляла у императора о юношах приятное впечатление. Он вспоминал свою давнюю любовь к Марцеллу — племяннику, им усыновленному и погибшему так рано, — и благодарил судьбу за то, что взамен Марцелла она дала ему сразу двоих i прекрасных сыновей. Как-то в разговоре с Ливией Август вспомнил о почетном титуле главы юношества, которым был много лет назад награжден Марцелл. И загорелся желанием присудить этот титул обоим — и Гаю и Луцию.
Номинально титул не означал для его владельца ничего, кроме обязанности подавать во всем пример другим юношам. Обычаи юности таковы, что подростки сами выбирают своих лидеров, и, объяви какого-нибудь из них главным над всеми, вряд ли такое звание прибавит ему авторитета. Все прекрасно понимали, что Август, предлагая сенаторам утвердить Гая и Луция в звании глав юношества, на самом деле дает понять, что определился с выбором наследника. И может быть, первыми это поняли как раз сами Гай и Луций.