Теперь у них просто отбою не стало от новых желающих навязаться к ним в друзья. Как обычно бывает в таких случаях, места самых закадычных друзей заняли не те люди, дружба с которыми могла принести мальчикам пользу, а те, кто оказался наиболее услужлив, циничен и изобретателен во всяческих непотребствах. Гаю, как старшему, советовали со всех сторон уже сейчас начинать пользоваться властью. А как может юноша острее всего ощущать власть? Только увидев, что имеет право безнаказанно унижать себе подобных и таким образом возвышаться над ними. А кого в Риме было Гаю всего приятнее унижать и оскорблять? Разумеется, Тиберия.
Спектр издевательств над бывшим отчимом (конечно, бывшим, раз их отец теперь Август) был безгранично широк и заключал в себе все, что только могли выдумать прихлебатели Гая и Луция, изощрявшиеся друг перед другом. Тиберию могли бросить во двор дохлую кошку, его могли освистать и закидать грязью на улице. Когда он по долгу службы отчитывался в сенате, Гай (нарочно для этого приходивший) постоянно прерывал его речь громкими оскорбительными замечаниями. Кто бы решился одернуть наследника Августа? Даже те сенаторы, что возмущались дерзкими выходками Гая, помалкивали, ибо не хотели когда-нибудь оказаться на месте Тиберия.
Почти семьдесят лет назад Цицерон воскликнул: «О, времена, о, нравы!» Интересно, что бы он сказал, увидев, как развращенный юнец в таком священном месте, как сенат, без всяких для себя последствий унижает зрелого человека, заслуги которого перед Римом столь велики? И что бы сказал Цицерон, заметив, что от заседания к заседанию выходки Гая находят все больше и больше сторонников? А это было именно так. Видя, что сила (а значит, и справедливость) на стороне Гая, под его знамена стекалось все больше перебежчиков.
К Августу за заступничеством Тиберий и не думал обращаться: во-первых, унизительно было ему жаловаться на юнцов, к тому же — детей Юлии, а во-вторых, он знал, что Август не поверит его жалобам и обвинит его в преступной зависти к высокому положению своих любимцев. Это было понятно. Огорчало Тиберия и пугало по-настоящему вот что: он не мог не заметить особого покровительства Ливии обоим наглецам. Неужели мать, которая знает подлинную цену каждой мелочи, подлинный вес каждого неосторожно оброненного слова, не придает значения чести своего единственного сына? Когда Тиберий за общим обеденным столом видел, что Ливия одобрительно кивает головой в ответ на какое-нибудь идиотское высказывание Гая по его адресу, он страдал гораздо больше, чем глотая оскорбления в сенате или отряхивая заляпанную грязью тогу в-присутствии многочисленных зевак и своих растерянных, но бездействующих ликторов[36]. Тиберий осознал, что остался совсем один! Совершенно не к кому было обратиться за сочувствием! Всю жизнь Тиберий носил свои обиды в себе, не испытывая желания с кем-нибудь ими поделиться. Но теперь его душа, загнанная в клетку, просто изнывала без сочувствия, как человек в пустыне мучается без воды. Единственный, кто понимал страдания Тиберия и пытался ему хоть как-то их облегчить, — был его бывший раб, ныне вольноотпущенник Калиб, оставшийся жить при хозяине. Их обоих связывало взаимное влечение.
Но что такое был Калиб? Игрушка, не более того. Облегчение, которое получал, общаясь с ним, Тиберий, было недолгим и, честно говоря, несущественным. Тиберию требовалась настоящая родственная душа.
Вот когда пришла пора пожалеть о покойном брате! Тиберий вспоминал его постоянно. Как не хватало ему Друза, как не хватало! Брат, оказывается, был для Тиберия самым главным человеком в жизни. Если бы он был сейчас жив! Уж он-то не позволил бы никому унижать Тиберия, даже и самому Августу. Не говоря о наглеце Гае и его клевретах[37]. Частенько Тиберий представлял, с какими постными лицами сидели бы на общих обедах Гай и Луций, если бы там присутствовал Друз. Уж он бы показал юным мерзавцам, как чувствовать себя наследниками престола!
Воспоминания о брате только усиливали мучения. Ведь ничего уже нельзя было поправить. И особенно горько было сознавать, что в смерти брата есть доля и его, Тиберия, вины. Он предал Друза, предал! Будь проклята мать, заставившая его сделать это! Почему Тиберий согласился сделать подлость? Да потому, что спасал этим свою жизнь.