И что теперь утешать себя тем, что остался жив? Кому нужна такая жизнь? Стоило ли ради нынешнего жалкого существования идти на союз с ненавистной Ливией? Не лучше ли было послушаться Друза и попытаться изменить существующий порядок? У них вдвоем все бы обязательно получилось. И Тиберий был бы сейчас вольной птицей, а не рабом Августа и Ливии.
Жизнь в Риме с каждым днем становилась для Тиберия все мучительней. Но если поминутно оскорбляемую гордость можно было научиться смирять, а голос больной совести — заглушать мнимым страхом перед смертью, то всегда оставалась еще одна пытка. Пострашнее, чем все остальные, — неопределенность будущего. Словно его посадили в глубокую яму и ни слова не сказали о том, когда выпустят и выпустят ли вообще. При Августе Тиберий будет мальчиком на побегушках, вечной рабочей скотиной. А потом, когда император ляжет на погребальный костер? Следующий император — Гай Цезарь — мстя за обиду, нанесенную Юлии, не пошлет ли Тиберия качать воду на поля вместе с рабами? Именно гак он и поступит, чего там гадать. И в Риме не найдется никого, кто бы заступился, и не будет под рукой послушных и преданных легионов. На заступничество матери тоже не стоит надеяться — она сделала ставку на молодых наследников. Как жить?
Единственный способ хоть как-то прояснить для себя будущее был — обратиться к тем, кто умеет читать людские судьбы: к гадателям и астрологам. Но тут важно было не ошибиться в выборе, потому что дело слишком серьезное, а среди этой публики как нигде много встречается шарлатанов и проходимцев. Непременно нужно было иметь рядом с собой опытного и умелого предсказателя судьбы, причем такого, который всегда говорит правду, какой бы неприятной она ни была. У Тиберия раньше был один такой, грек по происхождению, всегда предсказывавший хозяину победы в сражениях и почти никогда не ошибавшийся. Но он умер несколько лет назад, не сумев даже предугадать дня своей смерти: говорил об их с Тиберием дальнейшем плодотворном сотрудничестве, о минимум тридцати годах, в течение которых он будет с благоговением следить за блистательной карьерой хозяина, а сам разбился насмерть, грохнувшись с лошади.
Когда-то Ливия, беременная Тиберием, получила знак, предрекающий ее еще не рожденному сыну великую судьбу. Она взяла яйцо из-под наседки и несколько дней не выпускала его из рук, согревая своим теплом. Вылупился из яйца петушок, и на него все сбегались посмотреть. Мнение предсказателей было единодушным: мальчик родится выдающийся, а уродливый, склоняющий набок голову цыпленка гребень — явное указание на грядущую царскую корону. Какая корона могла быть в республике? С тех пор как изгнали последнего из Тарквиниев, символов царской власти больше не носил никто. Август правит и без всякой короны. А вот цыпленок, рассказывают, на следующий день сдох. Уж не это ли было самым верным предсказанием?
После долгих поисков и придирчивого отбора Тиберий выбрал молодого, но пользующегося большим уважением среди любителей узнавать свои судьбы астролога. Звали его Фрасилл, и был он сириец, мальчиком привезенный в Рим сирийским проконсулом Пизоном, — уже тогда он проявлял удивительные способности, благодаря которым сейчас медленно, но верно входил в моду в Риме, несмотря на огромную конкуренцию. Фрасилл был невысокий, сухощавый и большеглазый юноша. Что бы он ни делал: рассматривал ли созвездия, бросал ли перед собой сухие бобы, ощупывал ли печень принесенного в жертву теленка — он всегда умел объяснить видимые ему одному знаки очень убедительно. Ему был знаком язык птиц и животных, но Фрасилл совершенно не кичился этим и не имел привычки напускать на себя вид таинственной многозначительности, так свойственной большинству астрологов.
Он покорил Тиберия тем, что сразу понял, чего именно ждет Тиберий от гадания. Первым делом Фрасилл сказал, что никогда ему не приходилось встречать человека, столь несправедливо обиженного судьбой. Это даже слегка пугает его и мешает видеть, сказал Фрасилл. Как бы это объяснить? Ну, словно окно, сквозь которое предсказатель имеет право заглянуть в неведомое, чтобы увидеть жизненный путь человека, занавешено чем-то темным. Признаков, определяющих судьбу, очень много, сказал Фрасилл. И не все они обладают одинаковой способностью быть понятыми и правильно истолкованными. Таким признаком, к примеру, может служить разбитая за обедом чашка, но им может оказаться и орел, среди белого дня прилетевший и севший человеку на плечо. Соответственно такие знаки и видны по-разному: одни — ярко, другие — более тускло. В случае с Тиберием, сказал Фрасилл, необходим именно такой сверхзнак, только его можно будет увидеть сквозь темную завесу. Не замечал ли сам Тиберий чего-нибудь такого в последнее время или хотя бы в прошлом?