О, напрасно там, в Риме, считают нас дураками! Высокий чиновник явно прибыл с какой-то тайной целью. Неопределенный срок — подумать только! Да у этих людей все должно быть расписано по минутам! Ведь один час деятельности таких важных шишек, как этот Тиберий (тем более что выяснилось, что он — тот самый Тиберий, который недавно победил германцев), стоит, наверное, больше, чем все они, правители Родоса, наработают за год. Неопределенный срок!.. И уж не с цензорской ли проверкой явился сюда этот Тиберий? Правда, для него такое задание было бы слишком мелким, не по его масштабу. Что тут проверять? Родос — место скорее курортное, чем стратегическое, здесь есть дома богатых граждан из Афин, Смирны, Коринфа. Сюда и из Рима приезжают, правда, редко. Для любителей поговорить на разные темы здесь, в городе, есть неплохая философская школа, где устраиваются диспуты и чтения. Но в Риме-то, наверное, таких школ куда больше, да и философы там не чета доморощенным здешним.
Городские чиновники, перед тем как нанести визит Тиберию, ожидавшему в порту, пока разгрузят его багаж, провели короткое совещание: нужно было выработать линию поведения со столь высоким гостем. У одного из членов городского совета родилась мысль о подлинных причинах приезда Тиберия. Он сказал, что дело, наверное, не в цензорской проверке, но, конечно, и не в желании отдохнуть — такие люди не отдыхают! А дело в том, что, пока мы тут с вами кушаем варенных со специями омаров и играем в кости по вечерам, Рим готовится к войне. С кем? С Парфией! Давно уже с ней не воевали. И Тиберий Клавдий, разумеется, прислан сюда, чтобы под видом отдыхающего все как следует разузнать. Кому же и проводить разведку, как не ему, знаменитому военному?
Архонт и все остальные были поражены стройностью и блеском догадки. Вот что значит — ум, развитый в философских диспутах! Однако это новое знание налагало на них всех большую ответственность: нужно было хранить тайну, чтобы ненароком не сорвать военных планов Рима. Постановили так: с Тиберием разговаривать почтительно и радушно, ничем не выдавая того, что им известна его цель. Раз он хочет, чтобы его считали отошедшим от дел чиновником на отдыхе, значит, они станут вести себя с ним соответственно.
Тиберий показался им пусть и не очень приятным с виду, но вполне приличным человеком. Высокого роста, широкоплечий, с огромными костистыми руками. Лысый. Очень спокойное, немного хмурое лицо — о, без сомнения, он очень тонкий и умелый политик, умеющий скрывать свои чувства. Архонт поприветствовал высокого гостя и обратился к нему с небольшой речью на ломаной латыни. Тиберий остановил его и заговорил на сносном греческом, причем на классическом греческом, таком, на котором говорят в Афинах. Здешний язык был сильно испорчен диалектизмами, но понять Тиберия было можно. Он благодарил за теплый прием, просил разместить на несколько дней отряд дикторской стражи из десяти человек, прибывший с ним и положенный ему как народному трибуну. Дней на пять, не больше, пока он сам не отдохнет от долгого плавания у себя на вилле и не прибудет в город, чтобы устроиться на новом месте. В городе он купит дом, жить намеревается попеременно — то в этом доме, то у себя на мысу. Тиберий попросил чиновников рассматривать его как частное лицо, избавить его от оказания почестей и не рассчитывать на его участие в управлении жизнью острова. В политических процессах он участвовать не собирается. Архонт и чиновники еле сдержались, чтобы многозначительно не переглянуться. Тиберий вежливо попрощался с ними и отбыл к себе на мыс. К вечеру он уже был на своей вилле.
Сейчас, на утренней террасе, Тиберий вскользь подумал о той суматохе, что, наверное, поднялась в городе с его приездом. Ничего, скоро все должно успокоиться. Ведь болото очень быстро затягивает свою рану, после того как в него бросили камень. Или человека.
Совсем рассвело, подул влажный ветерок с моря. Тиберий, вышедший на террасу голым, почувствовал, что немного замерз. Он на цыпочках — чтобы пока не будить Калиба — прокрался в дом и надел короткую тунику. Вернулся на террасу, прихватив на всякий случай еще и одеяло. Ему хотелось посидеть одному, полюбоваться своими владениями и, главное, — насладиться безграничной свободой, ощущением, пьянящим лучше всякого вина. Отныне он будет делать только то, что захочет сам.