Архонту и членам городского совета приходилось то и дело вмешиваться в скандалы, вызванные ревностью обманутых мужей. И чтобы замять такой скандал, всегда требовались просто невероятные усилия: попробуй-ка сделай так, чтобы обе стороны остались удовлетворенными! А портить отношения со своими земляками — разве это входило в планы Макария? И тем более ему не хотелось, чтобы в Риме сочли его действия оскорбительными для солдат императора. Он крутился как мог, пока ему в голову не пришла простая мысль: нужно сделать так, чтобы каждый солдат оказался привязан к одной женщине (связями любовными и экономическими) — и тогда пусть бабы сами за ними присматривают. Уж они-то найдут способ подрезать крылья римским орлам — как находят эти способы с первых дней сотворения мира. Так Макарий и сделал: он поселил солдат по частным квартирам (подобрав их так, чтобы в каждой квартире или доме хозяйкой была привлекательная вдовушка или хоть пожилая, но с хорошенькой дочкой) и половину солдатского содержания стал выплачивать хозяйкам квартир — как бы за постой. Став, таким образом, чем-то вроде людей семейных (хотя в Италии у некоторых и оставались жены и даже дети), солдаты незаметно для себя утихомирились, стали вливаться в общий жизненный процесс, и вскоре их уже нельзя было отличить от местных жителей, потому что свое оружие и блестящие латы они сложили в сундуки и надели обычную местную одежду. Конечно, чтобы добиться такого результата, архонту понадобилось время, а ушел на это почти год.
Тиберий прожил этот первый год на Родосе, наверное, спокойнее всех. Архонт Макарий, наблюдая тайком за его поведением и действиями, все пытался разглядеть в них признаки напряженной разведывательной деятельности — но не находил таких признаков. Тиберий появлялся в городе не часто, основное время проживал на своей отдаленной загородной вилле, причем жил там практически один, имея при себе из постоянных спутников одного слугу-телохранителя. (Архонт однажды попробовал разговорить этого Фигула, нарочно встретив его в городе, но ничего о хозяине не узнал и вообще, получил от беседы с Фигулом самое неприятное впечатление.) В естественную морскую гавань, которая находилась в непосредственной близости от виллы, по рассказам рыбаков, не заходило ни одно судно, и даже лодкам не велено было туда заплывать. Раз в месяц Фигул приезжал в город, чтобы дождаться прихода корабля с почтой из Рима — и ни разу не было, чтобы Тиберию не пришло хотя бы одно письмо.
Посетителей на своей вилле Тиберий иногда принимал. Среди них были женщины (каждый раз — новая) из тех, что официально считались проститутками и обязаны были платить в казну налог со своего ремесла. Несколько раз трибуна посещали гадатели и астрологи. Причем с двоими из. них (как говорили архонту) произошла странная вещь: их больше на острове никто не видел. Впрочем, с подобной публикой время от времени происходят всякие чудеса, а многие из непонятных чудес они устраивают сами, чтобы окружить себя большей загадочностью, и архонт не придал их исчезновению особого значения. Тиберий Клавдий, разумеется, был к этому непричастен — это совершенно ясно. Он вообще не производил впечатления человека, способного причинить зло: был спокоен, при встречах с архонтом отменно вежлив, и если бывал в городе — был открыт всем для дружелюбного общения, разговаривал с любым жителем города почти как с равным. И это едва заметное его превосходство в обращении с жителями Родоса проистекало, конечно, не от надменности, а от большого и глубокого образования. А те астрологи… Ну не съел же он их в самом деле!
Охотнее всего в городе Тиберий посещал диспуты в философских школах. Он приходил (одетый в обычную тунику), сердечно всех собравшихся приветствовал, садился как непосвященный человек — в самом углу (чтобы никому не мешать, как он объяснял) и слушал споры (как раз в его присутствии разгоравшиеся с особой силой) внимательно и, видно было, со знанием дела. Возможно, несовершенство его греческого казалось ему достаточной причиной, чтобы пока воздерживаться от участия. Это и понятно — ведь философию родили греки, и такое щепетильное отношение Тиберия к языку великих мудрецов лишь добавляло ему авторитета.