Нельзя сказать, что обстановка на диспутах после этого стала более спокойной, ведь настоящего философа тюрьмой не запугаешь, особенно стоика (да и эпикурейца, в общем, тоже), — но ликторам не пришлось больше никого арестовывать. Тиберий в крайних случаях просто покидал помещение школы, предоставляя право присутствующим доспорить без него.
Спустя год, как Тиберий появился на Родосе, его уж никто и не воспринимал как человека, которого нужно опасаться. К нему привыкли. Приветствовали его на улицах как старого знакомого. Или забывали поприветствовать, потому что в тот момент отвлекались на другие, более важные дела. Слухи о том, что Тиберий Клавдий мог в свое время претендовать на престол императора после Августа (если бы тот в то время помер), уже казались большинству людей глупыми и не стоящими внимания. Тиберия, правда, показывали приезжим (издалека показывали) как нечто вроде местной достопримечательности. Не на каждом острове все-таки живет народный трибун, да еще при этом пасынок самого императора.
Архонт тоже понемногу остыл. Его разочарование в Тиберии подкреплялось жизнью, которую гость вел. Ничего не происходило, ни о какой грядущей войне из Рима слухов не доносилось. Оставалось с глубоким огорчением поверить в ту версию происходящего, что была предъявлена архонту самим Тиберием: он действительно прибыл сюда на бессрочный отдых. Это был удар! Когда Макарий осознал всю глубину своего заблуждения и вспомнил всю ту кучу глупостей, что он наворотил, желая перед Тиберием выслужиться, он заболел и слег. Был бы помоложе — возможно, хватило бы сил перенести удар, но, очевидно, годы взяли свое, и Макарию пришлось пролежать несколько месяцев. Он выздоровел и смог подняться, но не нашел в себе сил продолжить государственную службу и вышел в отставку. Видя, как сильно постарел Макарий, все понимали, что ходить по земле ему осталось совсем недолго.
На его место выбрали человека помоложе, владельца рыбных и устричных промыслов. Этот новый архонт не был таким мечтателем, как его предшественник, он считался весьма умелым хозяином и получил поддержку избирателей потому, что они надеялись в его лице получить разумного и предсказуемого правителя. Казначей остался тем же, и городской совет не претерпел никаких изменений.
Тиберий не сразу даже и заметил, что на Родосе появился новый архонт. Он продолжал жить своей неторопливой жизнью, стараясь как можно реже бывать в городе и поменьше проявлять свое трибунство.
Ежемесячно он получал письма из Рима. Как ни странно — Тиберию писало довольно много людей. Писал Марк Кокцей Нерва, регулярно сообщавший о сенатских новостях, — его письма были приятны Тиберию хотя бы по той причине, что в них ничего не приходилось читать между строк. Нерва писал то, что думал и чувствовал. Он, может быть, более других сознавал нужность в государстве такого человека, как Тиберий, и сожалел, что тот променял свое блестящее поприще на жизнь затворника и отставника. Писали Тиберию и другие сенаторы, правда, в основном из тех, кто пишет письма на всякий случай. Письма глупые, пустяковые и ни к чему не обязывающие ни авторов, ни адресата. Но если судьба повернется к Тиберию лицом — он обязательно вспомнит тех, кто не забывал его во время вынужденной ссылки.
Да, именно такое слово попадалось Тиберию в письмах все чаще и чаще. Стараниями Ливии или еще чьими-нибудь происками, но в Риме уже создалось о нем устойчивое общественное мнение как о политическом ссыльном. Называлась даже причина, по которой Август отправил его на Родос, слишком явное соперничество Тиберия с молодыми Гаем и Луцием за влияние на Августа в вопросе наследования императорской власти.
Тиберий пока не очень огорчался, узнавая от Нервы или еще кого-нибудь о том, что говорят о нем в Риме. Наоборот — все эти интриги, плетущиеся в его отсутствие, только подтверждали его правоту: из Рима надо было бежать, и он успел сделать это вовремя. Уж лучше быть простым обывателем на Родосе, чем гореть на погребальном костре у Марсова поля.