На острове он понял, что попал между молотом и наковальней: жестокостью и властностью Ливии и упрямством Тиберия. С этого момента только от него самого зависело — расплющат его в лепешку или он найдет в себе силы переворачиваться, чтобы из него выковали что-нибудь полезное. В первую же встречу, начавшуюся так хорошо, Тиберий едва не убил его, но Фрасилла спасло некое озарение, самого его удивившее. Все же он натерпелся такого страху, какого никогда в жизни не испытывал.
С ходу уговорить Тиберия вернуться в Рим не удалось, но Фрасилл кожей чувствовал, что он поколебался в своем упорстве. И значит, успех возможен. Крепость не взята, но помощи ей ждать неоткуда, и предстоит долгая, планомерная осада. К такому повороту событий Фрасилл тоже был готов и на этот случай также имел от Ливии четкие указания.
Но Тиберий оказался очень сложным объектом для успешного воздействия. Его невозможно было понять: иногда Фрасиллу казалось, что он почти уже согласен и остается только найти две-три точные фразы, чтобы пробить брешь в крепостной стене. Но проходил день — и Тиберий вдруг ожесточался, объявлял Фрасилла шпионом Ливии, запирался у себя на вилле и слуге, этому ужасному Фигулу, запрещал пускать астролога к себе. С Фигулом так и не удалось наладить приятельских отношений, что было бы очень полезно для дела.
Вскоре Фрасилл уже узнал: после таких вспышек ожесточения Тиберию требовалось несколько дней, чтобы отойти. Фрасилл спокойно возвращался в город и ждал. После четырех-пяти дней (иногда — недели) Тиберий сам появлялся в городе, приходил в дом, вел себя так, будто ничего не случилось, и снова охотно позволял себя уговаривать. Порой даже сам начинал разговор, чтобы подтолкнуть Фрасилла к таким уговорам.
Вот и шло время, месяц за месяцем. Дело — ни с места. Ливии отправлялись подробные отчеты, в которых Фрасилл оправдывался как мог. Ливия же ему не писала: ее письма могли случайно попасть к сыну. У нее с Фрасиллом была договоренность — если она сочтет нужным что-то сообщить, то пришлет посыльного.
В конце концов посыльный и в самом деле приехал. Он передал, что госпожа Ливия разрешает Фрасиллу вернуться в Рим, но при этом ему следовало обставить свой отъезд так, чтобы не потерять того доверия, которое, как она понимает, приобрел у Тиберия Фрасилл. Она не сердится на астролога за то, что он не смог переломить упрямство ее сына, в свое время вошедшего даже в пословицу. Фрасилл может пока перевести дух, потому что планы Ливии несколько изменились. Разумеется, госпожа Ливия по прибытии Фрасилла в Рим ждет от него всеобъемлющего доклада.
Фрасилл отправился прощаться с Тиберием. Он не мог понять, чего в его душе больше — разочарования или облегчения. Все-таки общество будущего императора было для Фрасилла своеобразной пыткой. И тем более изощренной, что даже при всем своем даре предвидения Фрасилл почти никогда не мог предугадать, какое именно испытание ждет его при очередной встрече.
Он был просто поражен, когда увидел, что Тиберию грустно с ним расставаться! Родосский изгнанник, оказывается, привык к Фрасиллу, разлука с ним представлялась Тиберию невосполнимой потерей, и он даже не особенно скрывал свои чувства — Фрасиллу показалось, что на глазах у Тиберия появились слезы. На прощание Тиберий подарил астрологу перстень с вишнево-красным рубином.
Позже, когда Фрасилл уже стоял на верхней палубе корабля и разглядывал плывущих рядом дельфинов — этих вечных спутников человека на море, — он неожиданно понял, что его миссия вовсе не закончена, и сейчас, возможно, идет один из самых ответственных ее этапов. Неужели госпожа Ливия так точно все рассчитала? Она должна была вычислить, что отъезд Фрасилла вызовет у обуреваемого сомнениями Тиберия приступ одиночества. То ощущение заброшенности всеми, которое станет переживать ее сын, может сработать гораздо сильнее прямых уговоров и убеждений. Впрочем, Ливия пока не ограничена временем, и, даже более того, время работает на нее. Возможно, она решила выдержать Тиберия на Родосе подольше, как выдерживают вино в подвале, чтобы оно приобрело нужный хозяину вкус?
Итак, Тиберий остался без привычного собеседника — один. Но теперь свободная и одинокая жизнь уже не казалась ему такой желанной, как прежде. Ему понемногу начинала надоедать одна и та же картина, которую он каждый день видел со своей излюбленной террасы — те самые живописные окрестности, что когда-то умиляли его. Ему стало скучно проводить время в безделье. И не просто скучно, а тревожно. Бездействие — хочешь не хочешь — рождало мысли, и в основном эти мысли уносились в Рим, где кипела бурная жизнь, где решались судьбы мира, и в том числе его, Тиберия, несчастная судьба.