Конечно, не только сказочная древность и героические сказания составляли досуг Тиберия. Ему требовались и более сильные ощущения, чтобы отвлечься от мыслей о возвращении в Рим, все более донимавших его. На вилле Тиберия все чаще стали бывать гости, которых порядочный человек и на порог бы к себе не пустил.
Несмотря на то, что Фигул, обеспечивающий доставку этих подозрительных личностей для хозяина, старался проделывать это в тайне от людских глаз, по острову поползли слухи о том, что вилла на мысу окончательно превращается в гнездо разврата — такого, какого на Родосе еще не видывали. Что Тиберий устраивает со своими гостями оргии, на которых мужчины играют роли женщин, вымазавшись помадой и переодеваясь в женское платье. Впрочем, женщины тоже там бывали, и не нашлось бы на Родосе ни одной проститутки, что не заработала бы на вилле Тиберия хоть несколько монет. Слухи ходили самые невероятные, но тем не менее почти все в них было правдой.
Изучая жизнь и похождения богов, Тиберий словно и сам вообразил себя богом, коему позволено все. Поскольку клиентура, обслуживавшая его на вилле, состояла из людей, в обществе презираемых и, следовательно, как бы лишенных положенных нормальному человеку прав, он полагал, что не особенно нарушит закон, если станет распоряжаться их жалкими жизнями по своему усмотрению. Кроме того, как народный трибун (пять лет еще не истекли) он имел право быть судьей. Тиберий подчас проявлял к своим гостям чудовищную жестокость — он мог, например, вынести смертный приговор какой-нибудь проститутке за то, что она отказалась выполнить одно из его грязных желаний. Да, вещи, которые Тиберий заставлял проделывать своих не отягощенных нравственностью гостей, даже им казались ужасными и невыносимыми. Неподчинение приводило Тиберия в бешенство, и Фигул, находящийся всегда под рукой, приводил приговор в исполнение, повинуясь малейшему знаку хозяина.
Причиной, заставлявшей Тиберия искать все более извращенных наслаждений, было то, что его мужская сила стала его подводить. Он испугался, как испугался бы любой мужчина на его месте. Но страх Тиберия был несколько иного рода. Для него лишиться мужской силы значило — потерять еще одну степень свободы. Мнительность Тиберия усугубляла его неожиданный и страшный недуг: обычным способом удовлетворять свою страсть он уже не мог — ни с женщиной, ни с мужчиной. И винил в своей немощи, конечно, не себя, а партнера.
Чтобы возбудиться, ему требовалось все больше партнеров одновременно. Иногда он целыми ночами сидел, глядя на то, как его гости совокупляются перед ним в самых немыслимых дозах и сочетаниях, — и все без толку: даже эта мерзость, сопровождаемая сладострастными стонами и хлюпаньем дрожащей плоти, не вызывала в нем желаемого ответного порыва. В таких случаях он бывал особенно беспощаден — и Фигулу несколько раз пришлось набирать по тавернам и портовым лупанариям новый состав участников для новых оргий — прошлый был целиком вырезан. Очень скоро события, происходившие на вилле, приобрели такую известность, что Фигулу стало трудно находить желающих. Но они, как ни странно, все же находились — над некоторыми людьми порок имеет такую власть, что даже страх унижения и смерти не является для них преградой в удовлетворении своей похоти. Находились и такие, которыми двигало жгучее любопытство. Ну и, конечно, те, кто видел в приглашении на виллу неплохую возможность заработать.