Разумеется, авторитет Тиберия на острове стремительно падал — не мог же он держаться на одной учености и знании мифов. Ему не высказывали осуждения прямо в лицо — Тиберий все еще оставался народным трибуном, и какой бы он ни был, а многочисленные важные персоны, проплывающие мимо Родоса по государственным делам (посланники, наместники провинций, префекты, военные), обязательно причаливали к острову, чтобы навестить трибуна и поинтересоваться его самочувствием. И именно благодаря Тиберию Родос стал одним из наиболее посещаемых островов вблизи малоазийского побережья.
Тиберию, впрочем, было наплевать на мнение островной общественности: он продолжал жить своей темной жизнью, ни перед кем не отчитываясь. Дни шли за днями, он все более опускался (совсем перестал носить тогу, окончательно перейдя на греческую одежду) и не желал менять своих привычек. Единственное, что его связывало с прошлой жизнью, — было регулярно приходящие письма от Ливии.
Перелом наступил неожиданно.
В один из дней декабря (заканчивался предпоследний год его трибунства) к пристани родосского порта причалил корабль. Это время года было опасным для плавания — море в декабре неспокойное, и навигация практически прекращается до весны. Но этот корабль был послан сюда со специальным поручением: он привез Тиберию письмо от матери. Риск, которому подвергли себя моряки, был ничто по сравнению с важностью сообщения, предназначавшегося для Тиберия. Письмо доставил на виллу сам хозяин корабля.
На этот раз мать писала напрямую, обходясь без намеков. Ливия сообщала Тиберию, что в их жизни наступает решительный этап, и если сын станет слушаться советов матери безоговорочно, то вскоре он вернется в Рим, получив значительный взлет в карьере и политическом положении. Дело в том, что Тиберий был уже два месяца свободен от брачных уз: Август от своего имени предоставил ему развод с Юлией. Более того — причиной развода стала не та неприязнь, которую Август традиционно испытывал к пасынку, а поведение самой Юлии.
Ливия писала без обиняков, что это она устроила сама. В последнее время стареющая Юлия отличалась какой-то уж особенной разнузданностью в своих похождениях. Она устраивала свои оргии не только у себя в доме, но и на римских площадях — ночью, при свете факелов (Тиберий, читая долгое описание безобразий, творимых Юлией, только вздохнул и пожал плечами). Ливия решила нанести невестке гораздо больший удар, чем нанесла бы, обратившись с жалобами к Августу сама, — она догадалась науськать на Юлию ее детей, Гая и Луция. Надо сказать, что тем было мало дела до того, с кем их матушка тешит свою плоть: в свои годы оба юноши успели набраться всякого — и циничного отношения к этой сфере жизни в том числе. Ливии пришлось долго внушать молодым засранцам, что Юлия позорит не только себя, своего несчастного супруга, ее, Ливию, Августа и его внуков — она позорит самих Гая и Луция, чего им как наследникам престола никак нельзя терпеть. И она добилась своего! Гай и Луций явились к Августу и возмущенно ему рассказали о проделках матери.
Август был потрясен — он на самом деле не знал ничего (Ливия до поры оберегала его от такой информации). Как же так? Его доченька, его золотоволосая Юлилла? А он-то считал ее едва ли не образцом римлянки, терпеливо переносящей плохое отношение со стороны своего негодяя мужа. Более того, Август в разговорах с друзьями часто приводил Юлию в пример, когда слышал от них сетования по поводу падения нравов среди женщин, и замужних жен в частности. Какой позор, какой невиданный стыд! Ливия сообщала, что, узнав обо всем, Август закрылся у себя в спальне и несколько дней никого к себе не допускал, даже ее, Ливию, и не принимал пищи. Выйдя на пятые сутки из спальни, постаревший, с покрасневшими глазами, он объявил, что дает Тиберию свободу от брака с Юлией, а ее саму ссылает на какой-нибудь остров. Что и было сделано стараниями Ливии в два дня.
Юлию увезли на крошечный островок, носящий название Пандатерия. Это была, в общем, просто груда камней, торчащая из моря, — самая глухая и безнадежная дыра, которую Ливия могла выбрать. Август не захотел даже знать, куда Юлию сослали, и запретил впредь говорить ему о дочери. Он вычеркнул ее из своей жизни.
(Кстати, Ливия писала, что вместе с Юлией на унылый остров отправилась в добровольное изгнание ее мать, бывшая жена Августа — Скрибония. Ливия сообщала об этом просто как о факте, едва заслуживающем упоминания, но Тиберий знал и чувствовал, что мать довольна. В свое время она нанесла Скрибонии жестокую обиду, отбив у нее Августа. Но удалить Скрибонию из Рима она не могла — это было бы слишком вызывающе, так как у бедной женщины, у которой Август, кстати, еще и отнял дочь, не было перед бывшим мужем никакой вины, кроме той, что Скрибония была старше Августа на несколько лет. И хотя брошенная Скрибония жила в Риме тихо и незаметно, Ливии само ее существование рядом не давало покоя. Теперь Скрибония, узнав о постигшей Юлию беде, пожелала разделить с ней ссылку. Впоследствии Тиберий узнал еще об одной иезуитской изощренности наказания — Ливия распорядилась, чтобы отряд охраны, посланный на Пандатерию, не сменялся: таким образом, солдаты, вынужденные жить месяц за месяцем в таком гиблом месте, станут вымещать свою злость на обеих несчастных пленницах, чем и ускорят их смерть.)