Тиберий на своей шкуре почувствовал, что значит быть по-настоящему отверженным. Все произошло мгновенно, словно неприязнь жителей, до поры сдерживаемая, вырвалась наружу, как гной из нарыва. Те, кто еще вчера осмеливался лишь провожать Тиберия молчаливо-суровым взглядом, сегодня грозили ему кулаками и выкрикивали в лицо оскорбления, очень близкие к правде. Старухи, эти хранительницы чистоты нравов, плевались и ругались ему вслед. Торговцы в лавках и на рынках отказывались продавать Фигулу продукты для «грязного развратника». Городские стражники при встрече с Тиберием презрительно кривили рты и недвусмысленно хватались за рукоятки мечей. И даже бывшие товарищи по диспутам, которые вообще-то могли бы отнестись к падению Тиберия по-философски, не желали его больше знать и только удивлялись, как могли раньше выносить тяжесть общения с таким невежественным человеком, как этот ссыльный.
Жизнь для ссыльного становилась не просто неприятной или неудобной, она становилась опасной. Об этой опасности Тиберия предупредила мать, несмотря ни на что, продолжавшая исправно присылать письма. В Риме, написала Ливия, упорно ходят слухи о том, что Тиберий готовил антиправительственный заговор, поэтому, дескать, и был отправлен в ссылку. Источники этих слухов пока Ливией не обнаружены, но она полагает, что мерзкие слухи распускаются с одобрения Гая и Луция. В частности, недавно на одной из их обычных пирушек какой-то прихлебатель Гая пообещал ему привезти голову Тиберия — пусть только Гай пошлет его на Родос. До этого не дошло лишь потому, что Гай не дал подобного распоряжения, сказав: пусть бесполезная голова остается на плечах ссыльного, пока не будут получены доказательства его вины. Так что Тиберию следует опасаться, кроме врагов на острове (если он их нажил), прибытия убийц из Рима, которых Гай вполне может послать.
Впрочем, от местных врагов Ливия все же помогла Тиберию защититься. Она сумела-таки вымолить у непреклонного Августа милость для сына: император назначил Тиберия своим представителем на Родосе. Приказ об этом, скрепленный печатью Августа, прибыл вместе с письмом. Тиберий не без злорадства отдал его неприятно удивленному архонту и потребовал, чтобы о его новом назначении, как и подобает, были оповещены жители.
Продукты Фигулу снова стали продавать, но уверенности и ощущения безопасности это Тиберию не принесло. Убийцы из Рима, о которых говорила Ливия, были серьезной угрозой, и Тиберий даже удивлялся, как это раньше никому в Риме не пришло в голову их подослать. И хотя можно было попытаться найти положительную сторону происходящего в том, что его имя в столице до сих пор не забыто (раз дошло до убийц), но радости у Тиберия это, разумеется, вызвать не могло.
Надо было как-то себя обезопасить. Он велел Фигулу выбрать небольшой домик в деревушке на побережье (подальше от города), купил его у обнищавшего старика и поселился там. Продуваемая всеми ветрами хижина стояла на открытом месте, к ней трудно было подобраться незамеченным — это Тиберия в ней и устраивало. Большую часть времени Тиберий проводил в новом доме, выбираясь в город не чаще двух-трех раз в месяц, когда тоска по горячей воде вынуждала его забыть о возможной опасности. Фигулу теперь приходилось спать днем, пока хозяин бодрствовал.
Все эти лишения Тиберию, как ни странно, помогала переносить Ливия. Она постоянно твердила об одном: пусть сын не отчаивается, час его освобождения близок, и скоро она и Тиберий увидят своих врагов посрамленными и уничтоженными. Если бы не поддержка Ливии, он давно бы воткнул себе нож в сердце или выпил яд, потому что иногда смерть казалась самым желанным выходом из положения. Даже несмотря на страстную любовь Тиберия к жизни.