Он покинул свой домик на берегу моря и переселился на виллу. К нему опять стали наведываться гости. И снова его слугу Фигула можно было видеть в злачных местах, где он уговаривал падших женщин и размалеванных педерастов посетить своего хозяина.
Тиберий появлялся и в городском доме и даже жил там по нескольку дней. Вел себя при этом тихо, никуда не ходил, с прежними знакомыми по философским диспутам не встречался. Изучение деяний древних героев он тоже забросил — говорили, что Великое Древо, изображенное на стене, так и осталось не дорисованным до конца, а на той части Древа, что уже была создана раньше, облупилась и осыпалась краска, так что многое нельзя было разобрать. Человек, прислуживавший Тиберию в доме, рассказывал, что однажды осмелился спросить хозяина: что делать с этим его произведением — попытаться подновить испорченные надписи или вообще, может быть, стереть, потому что стены приобрели какой-то уж очень неряшливый вид. Но Тиберий меланхолически ответил, что ничего менять не надо, пусть остается как есть.
Интерес к жизни Тиберия все-таки был традиционно высоким. Но он приобрел другой оттенок: островитяне теперь если и заводили между собой беседы о ссыльном, то говорили о нем как о человеке, которого здесь нет. Самым популярным поступком в среде городского среднего класса и интеллигенции стал считаться какой-нибудь особенно удачный факт игнорирования Тиберия. Например, долго ходил в героях один философ, всегдашний председатель на диспутах в той школе, которую Тиберий посещал чаще других. Он поведал (и это было подтверждено свидетелями), что, когда Тиберий, вскоре после возвращения с Самоса придя к нему, попросил разрешения иногда присутствовать (ведь только раньше, когда он был народным трибуном, он мог приходить без разрешения), философ ответил, что в его школе нет свободных мест, и, глядя в пространство мимо просителя, самым небрежным тоном посоветовал ему снова обратиться с такой просьбой — через недельку или две. Оставалось только восхищаться, с какой ловкостью и достоинством философ отбрил нежелательного гостя.
Сам Тиберий, впрочем, не особенно переживал по этому поводу. Да у него в душе и не оставалось больше места для подобных мелких переживаний. Время шло, а разрешения Августа вернуться в Рим он так и не получал, и Ливия, по всем признакам, не тратила очень много сил, чтобы помочь сыну. Того, что к нему на остров будут подосланы убийцы, Тиберий почему-то уже не опасался, но фактически — разве вечное заточение на Родосе не оборачивалось для него своего рода убийством, только более долгим и мучительным? И он решился на отчаянный поступок.
Он написал матери письмо, в котором все вещи были названы своими именами. Он писал, что отныне будет для Ливии покорнейшим из рабов, что с ужасом вспоминает время, когда был с ней в чем-то несогласен. Ливия — подлинная властительница Рима, и служить ей будет для Тиберия единственным смыслом жизни. Он писал, что ждет указаний и хороших вестей для себя, и если не дождется, то и жить тогда не стоит: у него хватит смелости поставить точку в своем бессмысленном существовании.
Письмо это, опасаясь доверять обычной почте, Тиберий отдал Фигулу. Дело должно было быть обставлено таким образом: Фигул как бы увольняется со службы и, обиженный на хозяина, покидает остров. До Рима добирается кружным путем, чтобы ни у кого не вызвать подозрений. Внимательно следит — нет ли за ним наблюдения. И ни в коем случае не допускает, чтобы письмо попало в чужие руки. Тиберий хотел сначала даже заставить Фигула выучить текст наизусть, но потом понял, что это неправильно: Ливия должна была узнать почерк сына и вообще иметь это письмо как залог его послушания в будущем, для этого Тиберий нарочно расписал, на какие злодеяния он способен. Ливии будет спокойней, если у нее будет в руках такое компрометирующее Тиберия письмо.
Фигул уехал с острова, как свободный от всяких обязанностей человек. При нем были даже вещи — «все нажитое на долгой и тяжелой службе», как он объяснял любопытным, желающим знать, почему преданный слуга бросает своего хозяина.
Тиберий закрыл виллу и переселился в город. Стал вести уж совершенно затворническую жизнь. Теперь ему оставалось только ждать ответа, который должен привезти слуга.