Фигул вернулся на Родос через два месяца. Он не привез плохих известий. Рассказал, что Ливия приняла его, прочла послание сына, надолго задумалась и велела передать, чтобы Тиберий подождал еще совсем немного. Она принимает его обещания, верит им и постарается сделать все, что в ее силах. Письма от Ливии продолжали приходить с обычной почтой.
Что же стала делать Ливия, когда уверилась в полной покорности сына? На этот случай (другого, впрочем, она и не допускала) у Ливии был вполне конкретный план: поставить Августа в такое положение, когда он сам будет вынужден признать необходимость присутствия Тиберия в Риме и позволит ему вернуться. Пусть хотя бы — как частному лицу. Дальше будет все гораздо проще сделать.
К этому времени оба официальных наследника были при деле. Гай правил Малой Азией, в Риме бывал редко. Судя по сведениям, исправно поступавшим к Ливии, он хорошо справлялся с обязанностями наместника, набирался опыта и государственной мудрости, столь необходимых для будущего правителя. Он сумел наладить неплохие взаимоотношения с тамошними царьками, они беспрекословно выплачивали положенную дань и не воевали друг с другом, более того — не заключали между собой и союзов, чтобы выступать против римского владычества. Умный наместник всегда устраивает так, чтобы местные вожди не очень доверяли один другому и рассматривали римское правление как самый верный способ обезопасить себя от завистников-соседей, таких же алчных и тщеславных, как они сами.
Не то чтобы Гай был недосягаем для Ливии. Подумаешь — малоазийский наместник! Ей в свое время, когда она была молода и не очень искушена в подобных делах, удалось поссорить Августа с двумя другими членами триумвирата, казавшегося незыблемым монолитом, — и это были не какие-то юнцы вроде Гая, а великие Лепид и Марк Антоний! С Гаем она расправилась бы любым из множества имевшихся у нее средств — но до поры решила не делать этого. Смерть Гая, находящегося на взлете карьеры и в расцвете сил и здоровья, могла показаться Августу подозрительной. Да что там — могла! Обязательно бы показалась! И Август был способен обобщить некоторые факты (Лепид, Клавдий — бывший муж Ливии, Марцелл, Агриппа, Друз, несколько других имен) и сделать вывод, что слишком уж часто умирают люди, смерть которых так или иначе не вызывает у Ливии особых огорчений. Нет, Гая трогать пока было ни к чему, пусть живет и радует Августа своими успехами.
Другое дело — Луций Цезарь. Он младше Гая, а с младшими братьями вечно что-нибудь случается.
Выдался удобный момент. Очень кстати начались беспорядки в Испании, тамошние легионы то ли были разложены длительным бездельем, то ли еще что, но с подавлением беспорядков явно не справлялись. Ливия предложила послать Луция в качестве проконсула и начальника войска — по ее мнению, для мальчика это была бы неплохая возможность проявить себя. Август, услышав такое предложение, сразу загорелся, и Луций был послан на первую в своей жизни войну немедленно.
Ожидали от него хороших вестей, победных реляций, трофеев и пленных, а дождались лишь его бездыханного тела, которое привезено было в Рим месяца через полтора после отъезда Луция. Какая-то южная болезнь, нечто вроде лихорадки, но с гораздо более тяжелыми последствиями. От начала болезни — когда Луций закашлялся и сказал, что плохо себя чувствует, — до печального финала, который не смогли предотвратить даже специально подобранные самой Ливией искусные лекари, прошло два дня. Тело было решено везти срочно в Рим, а войско пока встало на длительную стоянку: не следовало допускать, чтоб испанские мятежники узнали о смерти нового главнокомандующего римскими войсками — это могло их воодушевить.
Итак, Август лишился одного из своих усыновленных любимцев. В Риме был объявлен десятидневный траур, запрещена торговля и отменены все мероприятия, кроме религиозных. Август, как верховный понтифик, сам провел обряд погребения и совершил молебны в храмах. Все, кто мог его видеть в те печальные дни, в один голос говорили, что император сильно сдал. Августу скоро должно было исполниться шестьдесят пять лет, и каждая новая потеря, безусловно, отнимала у него силы — как топор лесоруба, подрубая корни дерева, отнимает у него возможность держаться за землю.
Из доверительных бесед с мужем Ливия поняла, что Август все больше задумывается о преемнике — о том, кому придется передать в руки верховную власть в государстве, и, пожалуй, впервые задумывается так серьезно. Нет, он не собирался умирать в ближайшее время: он еще вполне крепок, и ум его работает хорошо. Но наследование императорского трона — такое дело, что чем раньше начнешь подготовку к передаче власти, тем более плавно и безболезненно для государства она пройдет. К тому же Август хотел остаться в людской памяти как справедливый и дальновидный правитель. Он очень хотел этого и даже немножко ревновал Гая к его будущей славе, способной, как он думал, затмить его собственную славу. Наверное, всякому правителю хочется (при всей заботе о благе своей страны), чтобы наследник оказался в чем-то немножко хуже, чем был сам правитель в свое время, — чтобы люди вспоминали его с незатухающей грустью и сожалением.