Ливия сама начала заводить такие разговоры — о будущем наследнике и перспективах его правления. О нет, она не желала смерти мужа, просто ею двигала все та же забота: во что бы то ни стало оставить потомкам империю в ее полной силе и могуществе. Вопрос о личности наследника не стоял — разумеется, это был Гай Цезарь, и только он. Ливия просто не видела никого другого, хоть наполовину столь же достойного, как Гай. Но, говорила она Августу, император ведь правит не один, без надежных и опытных помощников не обойтись даже и такому великому правителю, как Август, — разве не так? С этим Август и не спорил. Он охотно признавался при любых свидетелях, что ему самому-то как раз с помощниками очень повезло — разве, не окажись с ним рядом такой жены, как Ливия, его правление было бы столь блистательным? Разве не она держит на своих плечах бремя многих и многих государственных дел?
Все это так, с присущей ей скромностью соглашалась Ливия, но ведь она тоже смертна, возможно, Августу придется ее пережить — и тогда она не сможет стать такой же поддержкой в делах Гаю, какой была для Августа. Гораздо важнее всего прочего, говорила Ливия, позаботиться сейчас именно о таком человеке, на преданность и умение которого Гай мог бы положиться. И таким человеком — о, она долго думала над этой сложной проблемой! — таким человеком, как ни крути, мог стать только один человек — ее сын, Тиберий Клавдий.
Август и слышать ничего не хотел. В его памяти (память так уж устроена, что хранит то, что человеку хочется сохранить) Тиберий остался как грубое и неприятное существо, развратившее и погубившее его любимую дочь Юлию. Военные и гражданские подвиги Тиберия как-то забылись, да Август и не хотел о них вспоминать. Кстати говоря — именно то, что Ливия заговорила с ним о сыне, побудило Августа испытать приступ горькой любви к сосланной Юлии.
Он впервые за пять лет — с того самого дня, когда бедняжку отвезли на Пандатерию, — поинтересовался, каково ей живется. И был страшно поражен, когда узнал, в какой ужасной дыре находится Юлия. Он ожидал, что Юлию пошлют на какой-нибудь более приличный остров, с хорошим климатом и растительностью. И теперь, узнав, какие мучения была вынуждена его любимая, хотя и беспутная, дочь терпеть на голом скалистом островке, в окружении озверевших стражников, в течение пяти долгих лет — он испугался и почувствовал угрызения совести. Мысль о том, чтобы вернуть бедняжку из ссылки, ему и в голову не пришла — как бы он посмотрел ей в глаза? И Август распорядился смягчить для Юлии условия: перевести ее в греческий городок Регий, содержать в хорошем доме и даже позволить принимать посетителей.
(Раздосадованная Ливия, однако, сумела даже и в этих послаблениях углядеть возможность причинить Юлии вред. Она, строго придерживаясь предписания, позволяющего Юлии принимать посетителей, довела этот пункт условий до логического завершения. В целях безопасности каждый человек, пожелавший навестить Юлию, обязан был предъявить офицеру стражи все свои тайные приметы, такие, как родимые пятна, шрамы, волосяной покров интимных мест на теле и так далее. Перед этим офицер получал список таких примет предполагаемого гостя — список составляли специальные чиновники при канцелярии Ливии: пожелавший быть гостем Юлии раздевался в их присутствии, и они фиксировали приметы. Это делалось для того, чтобы к Юлии приходил именно тот человек, который подал заявление, и никто другой не мог себя за него выдать. Большинство знакомых несчастной женщины, узнав, что придется подвергнуться такой процедуре, предпочитали отказываться от встречи. Так что Юлия продолжала жить в одиночестве, никого не видя, а мать ее, Скрибония, уже давно умерла, не вынеся зимнего холода и скудной пищи на Пандатерии.)
Так вот, когда Август немного успокоил свою совесть, Ливия продолжила свои атаки. Императору пришлось, хочешь не хочешь, вспомнить и чистку эргастулов, и армянскую кампанию, и Галлию, и Паннонию, и Германию, и кварталы римской бедноты, где теперь, изливаясь из труб, днем и ночью журчит чистая вода. Он понемногу соглашался признать за Тиберием его прошлые заслуги.