Потом произошло такое, чего никто (кроме, может быть, Фрасилла) не мог и ожидать. Дело было в городе, в доме Тиберия, в середине дня. Астролог как раз только что увлек Тиберия очередным замыслом: он предложил составить магическую схему, в которой была бы учтена самая малейшая деталь, вплоть до часа, когда Тиберий родился, и цвета его глаз и волос — это тоже, что ни говори, влияет на судьбу. Они вдвоем разложили на столе несколько листов пергамента (последние листы, привезенные шесть лет назад из Рима, больше у Тиберия не было, и в этом Фрасилл тоже видел определенный знак), и астролог принялся чертить концентрические круги и рисовать созвездия. Но тут их внимание привлек шум, доносившийся с улицы. Тиберий насторожился, а Фрасилл испугался: им обоим показалось, что толпа собирается вокруг дома, чтобы свести с хозяином какие-то давние счеты.
Ничего неправдоподобного в такой догадке не было. Фрасилл прекрасно знал об отношении родосцев к Тиберию. Мало ли что могло им прийти в голову? Он приготовился к самому худшему. Судя по всему, Тиберий тоже: он взял в руку самый подходящий для обороны предмет, который был в комнате, — тяжелые щипцы для камина. (Оружие у Тиберия было, но он держал его на вилле — никогда не появлялся в городе вооруженным.) Шум на улице не стихал.
Послали раба — узнать, в чем дело. Раб вернулся в состоянии, близком к обмороку, он казался потрясенным и ничего толком не мог объяснить, лишь показывал рукой на потолок. Пожалев, что с ними нет верного Фигула, Тиберий вышел во дворик — отразить, как он думал, нападение врагов, уже забравшихся на крышу.
На крыше сидел орел. Настоящий римский орел, каких на Родосе никогда не видели. Большая птица сидела неподвижно и показалась бы ошеломленному Тиберию изваянием, если бы вдруг не посмотрела на него, склонив голову набок, круглым желтым глазом. Тиберий стоял и смотрел на орла, не веря своим ощущениям — уж не галлюцинация ли это? — и вздрогнул, когда услышал рядом с собой какой-то стук. Повернувшись, он увидел Фрасилла, потерявшего сознание.
Орел просидел на крыше около часа, и все это время Тиберий не отрывал от него взгляда, старался даже мигать как можно реже — впервые в жизни он увидел настоящее знамение. Только появление самого Юпитера могло быть более явственным признаком его блестящего будущего. Фрасилл тихо постанывал, лежа на каменных плитах, выстилавших внутренний дворик.
Потом птица несколько раз клекотнула — о, как давно не слышал Тиберий этого клекота! — взмахнула крыльями, медленно и тяжело поднимаясь вверх, и полетела в ту сторону, где было заходящее солнце. На запад! Орел полетел в сторону Рима.
В этот же день Тиберий вернулся на свой мыс, прихватив с собой Фрасилла. С высоты мыса можно было увидеть всякий корабль, собирающийся пристать к родосскому причалу, и Тиберию казалось, что будет нехорошо, если он не увидит этот корабль еще в море. Ну а Фрасилл, конечно, из всех судов, плывущих в сторону гавани, поможет ему опознать то самое, единственное.
Целые дни они проводили на той самой высокой площадке у края обрыва. Фигул расчистил место, вырубив прилегающие кусты, поставил там два кресла и столик и с утра до позднего вечера таскал туда вино и закуски. Вина, впрочем, Тиберий с Фрасиллом пили немного, ведь оно, хоть и веселя душу, притупляет зрение — а сейчас острое зрение нужно было Тиберию как никогда.
И снова возникла мысль о шутке, которую с ними (с ним) кто-то проделывает. Несколько раз Фрасилл, бледнея, торжественно указывал пальцем на далекий парус и объявлял, что вот он, тот самый корабль! Все бросалось, недоеденная пища оставлялась чайкам, которые повадились собираться возле мыса в большом количестве. Тиберий с Фрасиллом вскакивали на лошадей, всегда в светлое время суток стоявших под седлами, и летели во весь опор в город, чтобы встретить доброго вестника прямо в порту. И всегда ошибались, вернее, пожинали плоды очередной ошибки Фрасилла.
После нескольких таких бесполезных поездок Тиберий затаил в душе злость против Фрасилла. Никак не высказывая своих чувств астрологу, он думал: уж не сам ли Фрасилл, исполняя чью-то недобрую волю, шутит с ним, а вовсе не высшие силы, о которых он разглагольствует? В это легко было поверить: прилет на Родос римского орла означал то, что наступило время явных божественных знамений, но почему же астролог, который должен во всем этом разбираться с легкостью, делает одну непростительную ошибку за другой? Подозрения против Фрасилла с каждым днем становились все сильней.