Это был настоящий праздник. Вместо того чтобы целый день под нудным мелким дождиком и порывами холодного пронизывающего ветра топтаться на плацу или выгонять из лагеря жидкую грязь по водоотводным каналам, солдатам предстояло отлеживаться в теплых палатках, лениво прислушиваясь к внутренним ощущениям, ловя все более редкие позывы и чувствуя во всем теле приятную истому. Ничего не может быть лучше в непогоду. Солдаты, поначалу ругавшие поваров, теперь благодарили их и даже решили сброситься по нескольку монет — умаслить палача, который должен их сечь, чтобы не слишком усердствовал.
Конечно, понятие «отлеживаться в палатках» было весьма относительным. Раз уж выпал неожиданный выходной и болезнь к тому же не причинила особого ущерба работоспособности, то и нечего сидеть сложа руки — чисть и штопай одежду, чини доспехи и оружие, до блеска надраивай шлем. Взводным — проследить за исполнением.
Все разошлись по своим палаткам.
Молодой командир взвода Кассий Херея, недавно назначенный на эту должность за храброе поведение в бою и вместо выбывшего по ранению прежнего командира, решил подать своим солдатам пример трудолюбия. Вооружившись иглой, мотком ниток, горстью тонкой каменной пыли в тряпочке и куском мягкой кожи — для полировки металла, он сел на свое место, рядом с входом, и принялся трудиться, зная, что солдаты, глядя на него, не решатся бездельничать. Собственно говоря — ни оружие, ни латы Кассия Херея не нуждались в особом уходе, так как он всегда следил за их состоянием, но Кассий был справедливый командир — и понимал, что солдатам будет веселее, если они увидят и его выполняющим общий, явно высосанный из пальца, приказ.
В его взводе — половине центурии — было, как и положено, пятьдесят человек, и он, их командир, был едва ли не самым молодым. Но неопытным его не решился бы назвать даже известный ротный ветеран Пальфурий по прозвищу «Бей меня» (это прозвище ему было дано за то, что в бою, кидаясь на врага, он кричал им: «Бей меня, бей!» — и всегда утверждал, что именно такой клич лучше всего отводит удары противника). Кампания уже продолжалась больше года, сражений было предостаточно, и во всех Кассий сумел отличиться, потому из молодого, только что призванного солдата дорос до взводного командира. Он был на хорошем счету у легата, о нем знал даже сам Тиберий, главнокомандующий, и все понимали, что должность взводного для Кассия не предел, и долго он на ней не засидится. Если, конечно, останется жив.
Дождь порой усиливался, порывы ветра бросали на полотно палатки целые пригоршни крупных, с горох, капель, и от этого теплая, наполненная приглушенными голосами атмосфера, что царила внутри солдатского жилья, казалась всем присутствующим уютной и мирной, почти домашней. Кассию не нужно было прислушиваться к отдельным разговорам, он и так знал, о чем говорят его подчиненные. Как ни странно, в их беседах в последнее время все реже стали встречаться такие излюбленные среди солдат темы, как покинутый дом, женщины и планы на будущее, когда наступит срок увольняться. Теперь все больше говорили о нынешней кампании. Неудивительно — ведь она выдалась такой жестокой, что даже ветераны (а в их воспоминаниях не бывает обычно легких сражений, только — тяжелейшие), и те признавались, что такой суровой войны с германцами и не припомнят.
Причины тому были, разумеется, уважительные. Во-первых, последнее усмирение Германии состоялось уже более десяти лет назад — под руководством все того же Тиберия, — и за прошедшие годы успело подрасти целое поколение, знакомое с римскими солдатами, можно сказать, поверхностно: юные германцы могли их видеть, только когда из Рима прибывали сборщики налогов или, если уж кого-нибудь разбирало любопытство, он мог приблизиться к римскому лагерю на почтительное расстояние и понаблюдать с верхушки дерева, как маршируют на плацу легионеры, задавшие в свое время хорошую трепку его воинственным родственникам. Германские племена за прошедшие десять лет нарастили неплохие мускулы и вооружились. Старых вождей, соглашавшихся терпеть римское господство, сменили новые — молодые, пылавшие чувством ущемленной гордости. Такие, как Арминий, о котором недавно заговорили все.
А вторая причина, не менее важная, чем усиление Германии, заключалась в самом Тиберии. Германцы помнили Тиберия, помнили свое поражение, и каждый их воин бился с удвоенной силой, подогреваемый чувством мести. Тиберий же, получив верховную власть, во что бы то ни стало старался оправдать доверие императора и римского народа. В этот раз он должен был одержать над мятежными варварами еще более убедительную победу.